Соль и корица. Хроники тихой магии

Глава 123. Ночной переплёт «память о лете» (как хранить тепло без бантов)

Лето в Камышевике хранится не на чердаке, а на полке «рядом»: в ложках, которые пахнут мёдом; в глиняных кружках с отпечатком губ; в коротких словах типа «держу» и «успеем после рассвета». Но зима долгая, и тёплые вещи постепенно обрастают бантиками, становятся похвалой самим себе, а не памятью.

— Переплетём «память о лете» в одну книгу, — предложил Листопад Павлович. — Без бантов и без «век не забуду». Только дело и лица.

К ночи Библиотека перешла на «о-о-о», двери поддержала соль, стол обвела корица. На длинной скатерти — клей «мёд разговора», льняная нить «до трёх», каптал «не корить», шторка-сито и домовой глазок. Песочные часы поставили в глубину — чтобы время не лезло в заголовки.

Люди принесли лето: девочка — круглую косточку от абрикоса «на двоих»; лодочник — короткую ноту «путь» на щепке яблоневой; Надя-почтальон — пустую кружку (для «до пролива»), в которую когда-то не смогла выговорить «извини» и выговорила потом; пчельник — тонкую соту «спасибо без бантов»; Алма — ленточку ключицы от первого «дошли» осенью. Даже бывший Зазывала принёс замолкший бубенчик — когда-то он звонил «ура!», теперь лежал точкой.

— Память пришивается по адресам, — напомнила Вера. — «После рассвета», «к дождю», «до субботы» — и имя не нужно.

Мы раскладывали листы: «Дом», «Печь», «Слово», «Дорога». Настя тянула сито над каждым листом — сладкое «век не забуду» сыпалось пылью, оставляя короткое «было, держу». Домовой глазок дрожал, когда кто-то смотрел в эффект, а не в лицо; тогда Листопад клал пальцы на нить, мы держали «раз-два-три», и взгляд возвращался.

Появление Сухаря Забвения

На середине работы в печи щёлкнуло — в дымоходе кто-то шевельнулся. На стол вывалился сухой, как корочка вчерашнего хлеба, Сухарь Забвения — домовое существо, что любит старые обещания. Он не зло, но всегда проголодавшийся: ест «когда-нибудь», «в следующий раз» и «как-нибудь потом».

— Хрум, — сказал Сухарь, подцепив у лодочника щепку с нотой. — Не то ли это самое вкусное — «обещал себе»?
— Не кормим Сухаря памятью, — ответила Марфа. — У нас клей — мёд разговора, а не сироп. Сиропом кормят «век не забуду», мёдом — «было — и сделаем ещё».

Сухарь нахохлился, шмыгнул под сито, попытался утащить кружку «до пролива». Домовой глазок затрясся — накал тихий, как песчинка в зубах. Инспектор-Паузы поднял ладонь: раз-два-три. Прохор дал ноту «к себе» — в грудь столу. Настя опустила сито ниже — длинные хвосты «когда-нибудь» обвалились пылью. Лука подложил держатель паузы в щель дымохода — Сухарю стало уютно сидеть, а не шарить. Мы поставили перед ним тарелку с крошками «ничего страшного» (они пустые; такими только Сухари питаются) — и он перестал жевать память.

Переплёт как печь

Листопад смазывал корешки мёдом разговора, шил льном «до трёх», пришивал каптал «не корить». Каждые три страницы мы ставили «варежечную точку» — каснёшься — в ладони тихий «динь». В «Доме» пришили абрикосовую косточку и ленточку ключицы — детское «дошли». В «Печи» — щепку с нотой и корочку «на двоих». В «Слове» — кружку «до пролива» и листок «спасибо без бантов». В «Дороге» — семена шагов и табличку «путь/к себе».

И тут загудел Ветреный Перекидыш — сквозняк-навыворот, который любит меняться местами с «итогом». Он подхватил наш каптал, перекинул закладку на первую страницу, и память покатилось назад — как будто всё это не «было», а «ещё будет когда-нибудь».

— Рисунок внимания — короткий! — старший Глашатай три удара + нота «сюда» — на закладку, не на людей. Прохор перешёл на «путь» — ровно в корешок. Лука держатель паузы — на каптал, Настя штору-сито — под углом, чтобы ветер видел окно, а не страницы. Марфа корица дорожкой — к столу. Ветер сел, как кот на тёплом кирпиче.