Солёный чай

Ч.2. Глава 3

Ленинград, 3 июня 1987 года

- Максюш, на твоё имя опять посылка пришла. Сходи на почту, - мама положила извещение в прихожей и сняла туфли, - Ты опять к своим пойдёшь?

- Да, а что?

- Возьми пирог. Нам с папой оставь по кусочку, а остальное ребятам забирай.

- Спасибо, ма, - Максим отрезал внушительную часть пирога и, взяв извещение, отправился в общагу, делая небольшой крюк.

На почте ему выдали маленький увесистый ящик. Чья посылка – станет ясно при вскрытии. Друзья стали пользоваться его адресом, чтобы извещения не терялись в общаге. Участие Макса гарантировало голодным студентам быструю доставку, к тому же он всё равно каждый день проводил у них, а почта была почти по пути.

Так уж получилось, что среди их дружной пятёрки только Максим был местным. Интернациональная комната сформировалась к концу третьего курса путём нескольких рокировок, собрав четырех студентов, разделявших новаторские взгляды на медицину, о которых на кафедре говорить было не принято. Максим стал пятым постоянным обитателем комнаты, но в ночлеге не нуждался.

У них образовалась своя маленькая кафедра, состоящая из разных специалистов, устраивающих мозговые штурмы и считающих, что болезнь надо лечить консилиумом даже в том случае, когда диагноз поставлен. Все уже определились с будущей специализацией и давно проходили практику в соответствии с выбором. Максим пока попал на отделение неврологии и не определился окончательно. А уже надо было бы. Четвёртый курс – самое интересное начинается.

Решение поступать в педиатрический институт сформировалось у Максима незаметно, будто он давно только об этом и мечтал. На самом деле, не мечтал, даже не думал на этот счет.

Просто пришло время готовиться к школьным экзаменам и он, вместо обязательных предметов, стал усиленно интересоваться химией и биологией. В отличии от русского и математики, эти предметы давались с боем, но бой был интересный.

Когда отец спросил: «куда решил?», Максим ответил: «педиатрический». На вопрос: «почему?», ответил: «пойду по дедовым стопам». На замечание, что дед лечил не детей, ответил: «туда баллы меньше». Простой логический выбор.

- Налетай, опознавай! – Максим поставил посылку на стол, помыл руки, развернул пирог, и стал нарезать на пять частей, - Кто-нибудь вскипятит чайник?

Друзья столпились вокруг маленького фанерного ящика, который Фёдор лихо вскрыл ножом. Остальные изнывали от нетерпения. В принципе, всё равно, чья посылка - стол общий, но письмо из дома, вложенное среди продуктов, ждало только одного счастливчика.

- Что это? - разочаровано спросил Федя.

- Не моя, - покачал головой Сударшан.

- И не моё, - с сожалением вздохнул Марик.

Эрдэм молча положил на стол содержимое посылки и достал письмо, лежащее на дне коробки.

- Сейчас узнаем, чьё, - сказал он.

- Это моё, - тихо сказал Максим, - взяв в руки чёрный шероховатый бинокль, немного окисленный на сколах краски.

Ребята притихли, глядя, с каким трепетом их друг разглядывает вещь, поглаживая немного помутневшие линзы и надпись «Dienstglas» на корпусе. Руки Макса дрожали.

- Вот, возьми письмо, - протянул Федя сложенный вчетверо листок, - тут еще что-то, - заглянул он в посылку.

На дне ящика лежала большая морская бело-розовая раковина, обложенная ватой. Максим улыбнулся и развернул письмо.

Привет!

Возвращаю тебе клад. Всё-таки это семейная память и храниться должен у тебя. К тому же, он сделал своё дело.

Всё это время мне не давала покоя мысль – что же ты зарыл под дикой яблоней. Особенно первые годы. Тогда я ни о чём больше думать не мог, кроме как побыстрее поехать в деревню и взять лопату. Даже когда пришлось переехать, мне хотелось скорее поправиться и вернуться.

Но теперь мой дом здесь, так что лучше ты ко мне. Приезжай, как сдашь сессию. Мы с мамой будем очень рады.

Не сердись за посылку. Заходил. Вас дома не было, а я проездом всего на день. Ты же понимаешь, куда я рванул!!! Тётя Галя мне всё про тебя рассказала. Видимо, это твоё призвание - давать детям надежду на выздоровление.

В ракушке адрес, ждём всю вашу семью к нам в отпуск в любое время.

Спасибо за всё.

PS. Извини, что без футляра. Он не подлежал восстановлению.

*****

Их комната общаги педиатрического института была особенной. Здесь находилось тайное философско-медицинское сообщество, которое друзья называли Пентаклем. Пять мнений, сложенных в один диагноз. Они договорились обсуждать клинические случаи, с которыми сталкивались на практике, повышая уровень друг друга. Но не это было главным, требовалось найти новые способы лечения маленьких пациентов. Для этого был придуман принцип ставить под сомнения любой профильный диагноз, давая высказаться другим специалистам, которые, казалось бы, не имели отношения к данному заболеванию.

Приветствовались самые абсурдные гипотезы. Особенно это касалось неизлечимых и хронических болезней. Главным было не доказать правоту, а в рассуждениях наткнуться однажды на след новой теории, заметить то, что не увидели их учителя. Это было дерзко, учитывая, что больных они не вели, а только помогали медсёстрам. И, несмотря на отсутствие открытий, подход казался друзьям очень перспективным и обещал дать плоды в будущем.

Их сплотила вера в правоту Гиппократа: «Лечит болезни врач, а излечивает природа». Под этим лозунгом они объединились, но постепенно поменяли на: «Все ресурсы к исцелению находятся в человеке, а врач должен помочь ими воспользоваться». Человек был поставлен во главу угла и являлся, по сути, главным лекарем.

Пока они наблюдали со стороны за небольшим количеством пациентов на практике в больнице и могли себе позволить относиться к каждому, как ко вселенной. Друзья понимали: стоит закончить институ и начать принимать пациентов потоком, такой роскоши у них не будет. А значит, надо использовать эти несколько лет максимально эффективно, рассматривая каждый случай подолгу и научиться распознавать диагнозы по мельчайшим их проявлениям.