Солнце полюбит весну

Глава 1 - Ёнко - друг Боллыша

Ямало-Ненецкий автономный округ. Раннее утро.

Пушистые собаки, небольшие, угольно-темного оттенка, пасли стадо палевых оленей. Они пасли саму жизнь ненца – его тепло, его дом, его традицию. Трубно мыча и высоко отбрасывая копыта, олени выражали недовольство. Ведь что может быть лучше, чем стоять себе на месте и рыхлить носом снег в поисках замерзших мхов? Для северного оленя – ничего, разве что эти же мхи, только весной. За последнее время трава под снегом была съедена, о чем свидетельствовала худоба некоторых особей. Торчащие ребра оленя – верный знак, что настало время кочевать дальше: оставлять обжитое место, разбирать уютный чум и вести за собой оленей туда, где есть мох, где есть ягель.

Далекое солнце старательно просвечивало серые облака, никогда не сдаваясь, всегда готовое отбросить согревающие лучи в облачную разминку. Ягель смотрел в сероватое небо. Ему нравилось, когда солнце грело лицо, когда согревало его мальчишечьи, пухлые щеки с непроходящим румянцем: на улице от мороза, а в чуме от тепла. Но сейчас его темные, узкие глаза были опустошены, ведь небо было как-то безрадостно, ненастно. Он вышел из чума раньше всех и сейчас, посреди спящих чумов, его друзьями были лишь псы да олени. Псов он ловил, когда они проносились мимо, и гладил большими шерстяными варюжками. Оленей баловал ветками и гладил их доверчивые морды. Олени любили раннее утро, когда немного теплело и выходил Ягель – этот, на удивление, миролюбивый и добрый ненец, у которого всегда найдется что пожевать. А если не найдется – олени с удовольствием пожуют его большую, пушистую шапку, точно сочный мох. Ягель на то только похохочет. Будь его воля, он бы и шапку свою скормил этим существам. Если бы не получил после от отца подзатыльник за расточительство и, в придачу от матери, которая сшила убор, – получил бы еще и ложкой по круглому лбу.

За утро собаки сбили в кучу большую часть оленей. Те разбредались всё дальше в поисках корма, вот псы и сослужили, до посинения носов от холода. Их стоило накормить тёплым и запустить погреться в чум.

Вдоволь натаскавшись с животными, Ягель подошёл к соседнему чуму, откуда всё не выходил один немолодой ненец. Обычно того можно увидеть на ногах ещё раньше раннего часа, а тут и полог не шелохнётся... Спит?

Вдруг полог задрожал и распахнулся:

— Чего здесь топчешься, Ёнко ждёшь? — спросила сонная женщина. Её плотная рука в меховом рукаве отдала мальчику большой черпак. — Ёнко не пойдёт сейчас, он заболел. Иди, набери ему чистого снега.

— Чем заболел? — удивлённо спросил Ягель, сдвинув шапку с глаз.

— Кашляет, — быстро ответила женщина и спряталась за плотный полог.

Ягель побежал к чистому снегу, набрал черпак и нырнул в соседский чум.

— Ты зачем зашёл? — нашипела хозяйка и за воротник вывела мальчика за порог. — Иди к себе и больше не заходи так.

— Можно мне к вам, Еля? — опомнился спросить он, когда его уже выдворили.

— Сейчас — нет! Потом приходи.

— А ваш малыш не заразится от Ёнко?

— Нет, не заразится. Подожди. Твоя ама может взять к себе нашего малыша?

— Давайте, я отнесу его, — протянул руки Ягель.

— Пусть ама придёт, возьмёт, если захочет. Если не захочет, оставьте.

— Можно я приду днём выпить с Ёнко чай?

— Там дальше посмотрим! Иди! Задувает! — захлопнула Еля полог в чум.

Ягель не любил болезни. В прошлом году у него заболела любимая собака и умерла. Его сердце ещё переживало страх перед болезнями, и вот теперь заболел его хороший друг, пусть и не под стать возрастом. Поэтому Ягель сел на снег подальше от чумов и заплакал. Собаки, как вьючные, стали ему подвывать. Многие проснулись и стали ругать Ягеля, выглядывая заспанными лицами, а потом, когда узнали от него, что Ёнко болен, разозлились ещё больше.

— Что, он при смерти, что ли?

— Нет! — отвечал Ягель со снежной поляны.

Тогда ненцы недоуменно кидали в сторону мальчика рукою и ныряли в чумы, поминая сон добрым словом.

Человек в тёмном мехе присел рядом, потянул к себе Ягеля за ворот:

— Ты зачем из нашей семьи врагов делаешь? Вот пойдут все кочевать, а нас и за тебя оставят... — говорил братский сонный голос. — Любишь же ты Ёнко, как отца своего.

Старшего брата Ягеля звали Сайын, что означает: «Солнце» — это тот человек, присутствие которого давало тепло, и хорошо, когда в кочевой жизни есть такой человек. Ягель вытер слёзы и сам себе подивился: чего так расчувствовался? Взаправду ведь никто ещё не умер... Поднявшись со снега, братья взялись за руки и пошли в свой чум, но на полпути Сайына окликнула Еля, жена Ёнко.

— Помощь нужна. Письмо отправить. Поможешь, Сайын, солнышко? — состряпала женщина не то лыбу, не то заискивающую гримасу, показав зубы.

— Возьмешь меня в город?! — раздалось под боком Сайына младшим братцем.

— Так ведь скоро кочуем, не успею, — постарался отделаться 20-летний ненец.
Еля от своего не отступала, располагая улыбкой так, словно та имела магию безотказности. И вполне возможно, так то и было, потому что Сайын забрал у Ели письмо, чтобы отвезти на почту.

В теплом чуме уже все проснулись. Первым делом мать Сайына и Ягеля распалила пламя в очаге. Древесный запах впитывался в широкие шубы юношей теплотой.

— Ёнко заболел, — сказал Сайын, не разуваясь. Он облокотился к одной из балок, меж которыми, точно перепонки на лягушачьих лапах, были натянуты старые шкуры. Мать издала раздраженный тявок и бросила в сына жесткую метелку.

— Не говори плохостей с порогу! Нехорошо это! Не делай так!

— Строганина осталась? Может, из хладника еще вытащить? — озаботился Сайын, подобрав с пола редкую метелку.

— И собак уже кормить надо, — жалобно заканючил Ягель. — У них носы посинели. Можно в дом завести уже?

— Ты!.. — с уличающей любой тыкнула в Ягеля пальцем женщина. — ...Откуда оленям ветки вытащил? Не из моих ли метел? А, Боллыш? Не из метел ли? Оленей ты жалеешь, а меня — нет? Мне сор своею косой выметать? Шапкой? Варюжкой? — женщина не могла долго отчитывать и наконец расхохоталась. — Заводи, заводи ты своих собак! Испопереживался-то как! И снега наберите!

— Ама, мы купим тебе новых метел по пути в город, — поднял взгляд старший.

— Куда? — раздалось сонное кряхтенье из-под груды меха, что служила в чуме местом сна отца и матери.

— Выспался, неся? — подскочил Ягель к цветастой ткани с бордовой бахромой, чтобы отодвинуть ее и увидеть отца.

— Куда, спрашиваю, собрались? — вылезло лицо сорокалетнего ненца в перекособоченной тонкой шапке.

— Еля и Ёнко письмо просят отправить. Ёнко, видимо, заболел не слабо.

— Вот тебе на! — выскочил муж наполовину и тут же закурил сигарету. — Пусть эта Еля берет да едет через всю степь сама! Своих сыновей не вырастила, чуть что — о моих вспоминает! На нее смотри! А ты на что согласие дал? — лоб мужчины превратился в гармошку и густо покраснел от недовольства.

— Попросила… — поразмыслив, ответил сын.

— Попросила! И что, что попросила? Я тебя который год прошу кутум наловить, взялся ты хоть раз за удило?

Лицо Сайына не осенило виной, но он, не возражая, слушал с надутыми губами.

— Рыбу ловить холодно, долго там сидеть, — широко улыбнувшись, возразила жена. Была она изборождена не старыми, а молодыми морщинами – в уголках глаз, да в уголках широких губ, да на большом грубом лбу. Морщины смеха.

Морщины смеха и были ее лицом, с узкими, горящими жизнью глазами. Ей нравилось носить две длиннющие косы, черные, как ночь. Рукодельницей она была слабой, но старалась украшать одежду семьи, как могла. Нередко возникали на этой почве ссоры: мол, рукав отошел от плеча в -40! Или, наоборот, кто еле горло просунул в ворот... Но все заканчивалось по-доброму, ведь горячий смех от самого сердца и улыбка от самой души могли растопить метровый лед – так тепло смеялась Удабан, и если не сперва, то всегда в конце. Ненцы в женах неразборчивы: есть – и то хорошо! Но иногда удивительным казалось, почему стали они вместе жить? Их не сводили, нашли они друг друга сами, давным-давно на фестивале, куда съезжались все ненцы степи, кому хотелось веселья и было не лень. Она скакала в танце в огромных валенках, с которых осыпались все нашитые украшения: нити, бусины, клочки шерсти... Все пропадало под ее топотом, в такт традиционным песнопениям. А он стоял столбом, и не завести такого было в хоровод, да и больше на оленей разнаряженных глядел, чем на людей. Сам по себе ничего не боялся, а вот с людьми сблизиться боялся будто.