Солнцеворот. Тень на воду

Пролог

Суженый урод,

Встань же у ворот,

Ты венок прими,

Да за мной приди…

Июньский воздух над рекой стоял тяжелый, как перед грозой, — пахло мокрой землей, влажным камнем, тиной, щелочью и известью, вероятно от разлагающихся ракушек и костей на дне. Однако, Нинка заметила, ещё какой-то кисловатый душок, что поднимался от воды в Иванову ночь.

В деревне Дымкино, эту ночь отмечали по старому календарю, в честь дня летнего солнцестояния, с 20 по 21 июня.

Нинка, как и остальные её подруги опустили венки в воду. И стали собираться до дома. Особенно торопилась она. Девушка с замиранием сердца, помнила слова Вовки: «Найду я твой венок… жди меня сегодня ночью».

Сумрак не опускался, а стекал с неба, обволакивая кроны деревьев вместе с листвой, липкой сизой мутью, в которой уже начинали загораться первые, еще робкие болотные огни. Где-то за лесом собиралась туча, но она не предвещала дождя.

У старого дуба на берегу толпились девушки. Семь пар глаз горели в отблесках угасающего костра: в них плясали оранжевые змейки, но стоило ветру дернуть пламя, и лица мгновенно становились бледными, почти мертвенными. Ариша, бойкая и румяная, первой скинула платок, поправила алую ленту в худенькой, светлой косичке — лента уже казалась не красной, а черной в вечернем свете.

— Маня, чтоб тебя! Где ж тебя носило-то? — крикнула она, притопнув босой ногой. Голос ее сорвался в петушиный фальцет. — Пропустила всё! Суженого уже не докличешься!

— Бегу, бегу! — донеслось со стороны луга, и Маня вылетела на тропинку, сжимая в руках венок.

Плела его с самого полудня. Васильки — к верности, ромашки — к нежности, а березовые ветки — чтоб суженый путь к дому нашел. И красная нить — самая главная, обережная, которую смочила собственной слезой, приговаривая: «Чтобы любил меня до самой земли, до самого донышка...»

Маня запыхалась так, что в груди свистело. Растрепанная коса шоколадного цвета хлестала по спине, легкий синий сарафан в тон глаз, цеплялся за репейник, словно сама природа пыталась удержать девушку. Она бежала к речке, и под босыми пятками чавкала теплая, жирная земля. Венок в руках словно наливался тяжестью — или это просто ей казалось? Маня знала, что венок надо пускать до заката, пока солнце не ушло. Авдотья — ученица болотной ведьмы, их предупредила: «Девки, как солнце за черту уйдет — бросайте немедля. А стемнеет — нечисть, вместо суженого подхватит.»

Но Маня, вечно копающаяся, как черепаха, опоздала. Опять.

Силуэты подружек расплывались в сумерках, становились плоскими, как тени. Семь венков уже покачивались на темной глади, и семь голосов — высоких, дрожащих — выводили древнюю, как сама река, песню:

— Суженый мой, ряженый,

Встань же у ворот,

Венок мой прими,

За мною приди...

Но в песне этой, в её тягучей, и тоскливой мотиве, Маня вдруг услышала нечто новое. Словно не девки пели, а сама вода — холодная, безглазая — подхватывала слова и глотала их, не давая долететь до неба. Голоса подруг дрожали, переливались, но с каждым тактом становились все глуше, будто девушки уходили под воду прямо на глазах.

Маня скатилась по склону, споткнулась о корень и едва не выронила венок. Подруги уже вставали, отряхивали мокрые подолы, смотрели на уплывающие огоньки — на свои судьбы.

— Опоздала, Манька! — фыркнула Нина, и в ее смехе не было тепла, только злорадство. — Теперь твой венок и брать некому, разве что водяной подберет.

— Брось уж, — отмахнулась Ариша, но глаза ее скользнули в сторону и тут же отпрянули. — Коли опоздала, так, видно, судьба твоя... нелюдская.

— Да брошу я! — выкрикнула Маня, и голос ее дрогнул, потому-что холодок, пробежавший по спине, был не от ветра. — Еще не стемнело! Гляньте — свет еще есть!

Свет был. Но он был уже не тот — не золотой, не теплый, а какой-то желтовато-зеленый, как гнилушка, как болотный газ. И от этого света лица подруг казались восковыми, а их улыбки — слишком широкими.

Она шагнула к воде. Река здесь, у самого берега, была обманчиво спокойной — гладкой, как черное зеркало, в которое не хотелось смотреть. В глубине, там, где ее не должно было быть, зажглись огни — не светлячки, нет, светлячки летают в воздухе, а эти шевелились под водой. Медленно, сонно, как зрачки.

— Светлячки, — прошептала Маня, пытаясь обмануть себя. — Всего лишь светлячки, отражаются.

Но она знала: так светятся могут лишь глаза у щук. Только щук таких размеров здесь отродясь не водилось.

— Маня! Пошли, ну! — крикнула Арина из темноты, но голос ее уже был едва слышен, будто она отдалилась на сотню саженей.

— Сейчас! — выдохнула Маня.

Она закрыла глаза, торопливо шепнула: «Лёшка» и, размахнувшись изо всех сил, бросила венок в реку.

Он упал бесшумно, как падает мертвый лист.

Однако, девушка почувствовала, как что-то склизкое и мерзкое коснулось ее руки. Она открыла глаза и увидела. Как в тот же миг вода вокруг венка ожила — пошла рябью, хотя ветра не было, и из глубины, сквозь зеленую муть, начала разворачиваться она. Сначала просто бледное пятно, потом очертания — длинные, тонкие, неестественно выгнутые руки, перепонки, натянутые как кожа летучей мыши, и голова — круглая, лысая, с глазами, в которых не было ни зрачков, ни белков. Только два мутных шара, отражающих тот самый болотный свет.