Соломбала, остров летунов

Глава 2. В которой я нанимаюсь на работу к кабатчику Питре. Также в этой главе впервые появляется Аника

В лесу в это время года не слишком-то уютно. Сыро и тускло, увядающий лопоушник клонится к земле, а зверье матереет и попасться ему на зуб становится легче, чем весной или в начале лета. Старики рассказывают, что когда-то в нашем лесу были настоящие, высокие деревья, которые застили небо. Даже дожжи не проникали под свод их листьев! Да только я редко когда видал дерево выше моего роста. Вот лопоушник — дело другое. Его огромные листья над головой создают тень и могут укрыть от воды и ветра. То и есть лес.

Тяжек был мой путь в тот день. Мне приходилось следить за тем, чтобы не слишком сильно сбиться с направления, отыскивая на кочках северный мох, но все-таки я не был уверен до конца, что иду правильно. Ближе к вечеру лес вокруг стал совсем темным и таким сырым, что под ногами захлюпала вода. Завыли вдалеке дикие собаки, заухали свилины, и меня пробрал такой ужас, что я едва ли не пожалел, что не сдался ловцам добровольно: работать на кирасине все-таки лучше, чем быть загрызенным дикими зверями. Пока еще не совсем стемнело, я решил найти местечко посуше и развести огонь, надеясь испугать им собак и другую живность.

Со всем этим я провозился до темноты, и когда, наконец, мой костерок перестал дымить и начал сыпать в черное небо редкие жгучие искры, я опять устал так, что даже есть уже не очень-то хотелось. Вытянувшись рядом с пламенем прямо на траве, глядя в беззвездное небо, прислушиваясь к лесным звукам, и быстро уснул, рискуя во сне вкатиться прямо в огонь.

Проснулся я среди ночи от боли в животе. Пара маминых репок теперь стала только сладким воспоминанием. Во сне мне чудилось, что я вернулся домой, мать ставит на стол горшок с варевом, мы с сестрами ерзаем на скамейке от предвкушения. Отец торжественно снимает крышку — а там! Не только репки, лук и морква, а и мясо — разварные уши мозоленога или, быть может, собачий хвост. На яву же, я сам рисковал оказаться чьей-нибудь вечерей. Закричала прямо над головой сычовка, заплакала, заклекотала, так что мне захотелось кинуть в нее камень, чтобы не пророчила мне несчастий. Костер почти погас, красноватые угли едва мерцали во тьме. Несмотря на всю мою злость, сычовка была в безопасности, потому что из-за сырости, я так закоченел, что едва смог пошевелить рукой или ногой.

- Пресвятое Провидение, - подумал я, - неужто и в самом деле стоило мне вернуться, послушаться отца и продаться в Завод, надеясь только на то, что он и в самом деле выкупит меня по весне.

Мысли злые и холодные, а я и без того замерз уже вконец, так что заставил себя подняться и заново раскочегарить костер. Потом, уже под утреню, затоптал угли и пошел в Листвицу. Хоть и не знал пути, а пошел-то так пряменько, пряменько и к самому городу и вышел.

Листвица, к моему удивлению, оказалась гораздо больше Саженок и даже поболее Туры. На главной площади городка, круглой, как головка феклы, домы стояли плотно прижавшись друг к другу стенами, так что улицы, отходившие на четыре стороны, были словно бы лучами солнца. Самым главным домом была Управа с высокой круглой башенкой с Часами. Хотя их круглый лик не чистили, видать, с самого начала Войны, усы стрелок топорщились в разные стороны. В Саженках вовсе ни у кого не было часов, а в Туре часы были только в доме кабатчика, стояли на каминной полке в главной зале. Если их потрясть, внутри звякало и булькало время. Глядя на часы на листвицкой Управе, я вспомнил, как отец сказывал мне как-то, подвыпив в Туре на ярманке, что часы показывают когда утро, когда пора вставать или ложиться, но каким же это образом — так и не смог мне объяснить. На листвицких часах были начертаны знаки: солнце, месяц, туча и звезда.

— Чего пялишься, драчун? — спросил меня кто-то сзади, и я поневоле оторвал взгляд от лика Часов и оглянулся.

Рядом со мной стоял высокий и толстый, словно мешок с урожаем репы, дядька, по виду похожий на кабатчика. Но спрашивал меня не он, а тоненькая улыбчивая девица с длинной золотой косой, кольцами охватывавшей голову. Между ее передних зубов была заметная прогалина, но она ее, видать, ничуть не стеснялась.

Решив не обижаться с налета, я поклонился.

— Дивлюсь на часы, милая государыня, — ответил я спокойно. — Не виделось мне таких больших и не разумел я раньше, как они показывали на утро и вечер.

— А теперь уразумел? — спросила девица, явно собираясь посмеяться надо мной.

— Уразумел. Стрелы указывали на значки. На солнце днем, на месяц ночью, вечером на звезду, а утром на тучу.

Девица посмотрела на лик часов, словно бы увидела его впервые. Кабатчик, который все это время безмолвствовал, тоже.

— Тююю…— наконец присвистнула она. — А зачем же две, стрелы-то?

Я оглядел часы и вздохнул:

— Этого не могу пока сообразить, милая государыня.

Девица рассмеялась, довольная тем, что ей удалось меня уесть.

— Откуда ты, парень? — спросил, наконец, кабатчик басом.

— Я Натан из Туры. А иду в славный город Ахангельск, чтобы стать там пилотом, — сказал я, чтобы не потерять форса. — И я совсем не драчун, как милая барышня обозвала меня, я и мухи не обижу, если меня не рассердить.

— Эка невидаль. Каждый второй парнишка, который сбегает от ловцов, чтобы не отправляться на кирасиновый насос, отправляется в Ахангельск, чтобы сделаться там пилотом или рыбаком.

— А каждый первый? - спросил я.

- Каждый первый идет с Севера на Юг, в Столицу Инперии, чтобы найти там своих потерянных родственников среди уваженных чиновников магистрата.

Кабатчик рассмеялся, так что во рту у него холодно блеснул стальной зуб.

Его, как я узнал позже, звали Питрой Толстым, а Аника приходилась ему не дочерью, как я было подумал, а женой. И при том, что самого Питру уважали и боялись все в Листвице, Питра позволял жене так много, что иные шепотом называли его рогачем-овном.

Смеялся он задорно, так что и я невольно растянул рот. Тут Аника сказала:

- Возьмем его, Питра. Хоть он и драчун, а улыбается хорошо.