Сон

Сон

Раз, два, три,

Досчитаю до пяти.

Вот четыре, вот и пять,

Очень нужно мне поспать.

Желтые пятна вспыхивают, расползаясь замысловатым узором. Вытесняют алые фрагменты, заставляя их сжиматься в мелкие точки. Трупно-зеленые нарывы пробиваются из-под рассохшейся корки, взрываются, разбрызгиваясь ядовитыми каплями. Наверное, именно так видит мир муха, по глупости залетевшая в калейдоскоп.

Черт. Вот бы это продлилось еще немного, еще каких-то пять минут… Одна несчастная муха, и иллюзия рассыпается. Исчезает в липкой черноте. Я тянусь к ней, пересилив ужас. Льну, как к родной матери. Неприветливая тьма отворачивается, брезгливо отдергивает руки, не позволяя прижаться к своей впалой груди и провалиться в сон… Я открываю глаза. На часах 3:03.

Значит, я опять проиграл.

Изрезанный трещинами потолок глядит зло, с усмешкой. Так и хочется плюнуть в него, но, сука, не долетит. Сволочь. Безнаказанно хихикает над моими страданиями, мешая сосредоточиться на молитве — одной из тысячи тех, которыми я третьи сутки бессовестно засоряю божественный эфир.

Наверное, мне не положено молиться. Я не был в церкви с того самого дня, когда бабушка потащила меня через весь город в свой любимый храм. Единственный в округе, не задетый советскими переделками. Я не хотел. Ехать нужно было на трамвае, с тремя пересадками, и мороз тогда стоял страшный. Но она так ждала этой поездки.

Тогда я был добрым ребенком: выгребал из карманов все потемневшие монетки до одной, чтобы высыпать их в шапки нищим, дежурившим у магазина. Мама дергала за рукав, говорила, что они притворяются, а я не верил и отдавал всё. Без остатка.

Было так жаль этих людей. Я не мог им не помочь. И бабушку вразумить в тот день не смог, наверное, от той же тупой телячьей доброты.

Непонятно откуда взявшийся холод заползает под колючее одеяло. Оно досталось от пацанов, когда я съезжал из студенческой общаги. Так и не доучился. Дебил, что поделать.

Больше я ничего не успеваю подумать… Позвоночник пронзает резкая боль. Все мышцы будто закручиваются в тугой болезненный узел. Не могу даже пошевелиться.

Перед глазами тот самый храм, сухой мороз щиплет щеки. Мы отстояли всю службу и ждем обратный трамвай на опустевшей остановке. Бабушка придерживает меня за плечо и что-то вдохновленно рассказывает, но я не слышу.

Я молюсь о трамвае. О горячем воздухе, вырывающемся из его чрева, о покрытом инеем окошке, о громком стуке промерзших колес. Я прижимаю онемевшие пальцы в сырых варежках к губам и прошу забрать нас с этой проклятой остановки. И горячие слезы рассекают раскрасневшиеся щеки…

Морок рассеивается паром изо рта. Передо мной лишь потрескавшийся потолок. А от того семилетнего пацана остались только вымокшие глаза. До храма две тысячи четыреста тридцать два километра. Я на картах смотрел.

Трамвай так и не приехал. Мы прошли два километра пешком, перебираясь через нечищеные сугробы. Бабушка после этого сильно заболела и уже больше никогда не звала меня погулять. Как я должен был это пережить?

Опершись острыми локтями на ледяной подоконник, я молился до одурения. Колени ныли от долгого стояния на рассохшемся паркете. Уже и не знаю, чего именно я тогда просил. Помню только то, что обещал. Обещал никогда не расстраивать маму, клялся всегда помогать нищим, даже если они все врут, и ходить в храм каждое воскресенье…

Но там, за затянутым смогом небом, было глухо. Может, мой наивный голосок затерялся среди тысяч других, а может, просто некому было меня услышать.

Так или иначе, часы, проведенные в молитве, оказались напрасными. И я отрекся от Бога в порыве наивного малодушия.

Может, именно поэтому Он лишает меня самого прекрасного из своих даров? Но разве можно так наказывать человека за детскую глупость? Почему в Писании нет оговорки про ответственность с четырнадцати лет?

Теперь это не имеет значения. В голове нарастает пульсирующая боль, и единственное желание — заснуть. Забыться. Провалиться в туманное небытие.

Смирившись со своим бессилием, я тянусь к телефону и набираю вызубренный наизусть за годы бессонницы номер. На другом конце провода взвывают протяжные гудки.

— Когда Бог отказывается ответить на молитву, остается только купить забвение у Черта, — с губ слетает смешок.

Забавно, что именно сейчас в голову лезут такие напыщенные фразочки…

Закоптившийся за несколько десятилетий ежедневного курения подъезд приветствует меня запахом аммиака. Или кошачьей мочи. Сложно понять. Главное, не нарваться на соседей, на их перелитые осуждением глаза, не приемлющие сам факт моего существования.

В промерзающих трубах стонет ветер. Я останавливаюсь, очарованный отчаянной красотой его потустороннего пения. Бессознательные подвывания сами собой слетают с губ. Если сделать вид, что я взял с собой наушники, то выглядит не так уж странно.

Хотя нет, это пиздец как странно. Как и то, что я три минуты не могу попасть по кнопке лифта.

Выжженная чьей-то пластиковой зажигалкой, она ускользает от нервных нажатий. Лифт протяжно дребезжит где-то на верхних этажах, захлопывая тяжелые двери. Несколько гулких ударов, и все замолкает.