Сон длинною в лето

Глава 1

Лия

Первый курс медицинского университета — это девять месяцев добровольного ада, за которые ты успеваешь выучить латынь, возненавидеть анатомический атлас Синельникова и почти разучиться спать. Когда я сдала последний экзамен, мне казалось, что моя голова сейчас просто взорвётся от избытка информации.

— Лия, если мы сегодня же не напьёмся так, чтобы забыть даже то, как нас зовут, я препарирую себя сама, — заявила Мия, вваливаясь в мою комнату.

Мия была моим личным сортом восхищения и зависти. Ей было всего восемнадцать, но она умудрилась экстерном закончить школу и уже закрыла третий курс того же медицинского. Маленький гений с вечно растрёпанными тёмными кудрями и неуёмной энергией.

К слову, с Мией мы дружили уже целых пять лет. Наша дружба завязалась ещё в школе, когда я была робкой пятиклассницей, вечно терявшейся в шумных коридорах, а она — бойкой семиклассницей, которая буквально в первый же день взяла меня под своё крыло. Несмотря на разницу в возрасте и классах, мы как-то мгновенно стали неразлейвода. Уже тогда Мия поражала всех своим невероятным умом — пока я мучилась с делением дробей, она щелкала сложные уравнения как орешки. Именно эта её гениальность позже позволила ей сдать экзамены экстерном, перепрыгнуть через несколько классов и в свои восемнадцать оказаться уже на третьем курсе медицинского. Пять лет пролетели как один миг, но для меня она так и осталась самым близким, сумасшедшим и бесконечно надёжным человеком.

— У меня нет сил даже доползти до кровати, какая тусовка? — пробормотала я, утыкаясь лицом в подушку.

— Живая тусовка! Лия, подъём! Мы выжили. Это надо отпраздновать.

Против напора Мии устоять было невозможно. Уже через два часа мы стояли посреди ревущего, неонового зала одного из самых популярных клубов города. Алкоголь лился рекой. Сначала мы пили за закрытую сессию, потом за то, чтобы никогда больше не видеть гистологические препараты, а потом... потом счёт кадрам просто потерялся. Вспышки света, оглушительный бас, смех Мии у барной стойки и сладкий привкус коктейлей, которые мы заказывали один за другим.

Мы напились просто вдребезги. Помню, как земля уходила из-под ног, и как сквозь пелену перед глазами возникло лицо моего старшего брата, Вадима. Он выглядел злым, но в его глазах читалась привычная забота. Вадим уже больше года встречался с Мией, так что неудивительно, что спасать двух пьяных будущих врачей приехал именно он.

— Ну и зрелище, — ворчал Вадим, закидывая мою руку себе на плечо, пока второй рукой придерживал за талию, хихикающую Мию. — Медики, блин. Вас самих откачивать надо.

Он дотащил нас до машины, отвёз к нам домой и, как заботливая нянька, буквально разложил по кроватям. Перед тем как окончательно провалиться в темноту, я услышала, как он тихонько закрыл дверь моей спальни. А дальше... дальше начался сон.

Я привыкла к тому, что под воздействием алкоголя сны обычно бывают сумбурными, кошмарными или их нет вовсе. Но в этот раз всё было иначе. Я открыла глаза и вдохнула полной грудью. Никакого запаха перегара, сигаретного дыма или душной комнаты. Пахло летом. Нагретой на солнце сосновой смолой, свежескошенной травой и речной прохладой.

Я стояла на крыльце старой, деревянной дачи с облупившейся зелёной краской на перилах. Солнечные лучи пробивались сквозь листву огромной берёзы, рисуя на полу кружевные тени. И на этих перилах, полуобернувшись ко мне, сидел Рома.

Рома.

Лучший друг моего брата. Парень, в которого я была безнадёжно, до дрожи в коленях влюблена с одиннадцати лет. Он всегда относился ко мне как к «мелкой сестрёнке Вадима» — снисходительно взъерошивал мне волосы при встрече, подкалывал и никогда не воспринимал всерьёз.

Он снился мне и раньше — глупые, подростковые сны, где мы просто держались за руки. Но то, что происходило сейчас, не шло ни в какое сравнение. Этот сон был пугающе, невероятно реальным. Я чувствовала физически: теплоту ветра на своей коже, шершавость деревянных ступеней под босыми ногами. И взгляд Ромы. Он смотрел на меня совсем не так, как в жизни.

В его голубых глазах горело что-то тёплое, глубокое и такое нежное, что у меня перехватило дыхание. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всегда всё переворачивалось, — и протянул мне руку.

— Идём? — тихо спросил он.

Его голос звучал так близко, будто он шептал мне прямо на ухо. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы были тёплыми, слегка шершавыми, и эта осязаемость сводила с ума. Мы пошли по тропинке, которая вывела нас к бескрайнему, залитому солнцем полю. Оно было усыпано ромашками — тысячи маленьких белых солнц колыхались от лёгкого ветерка. Посреди этого великолепия лежал уютный плед. Рома устроил для нас пикник.

Мы сидели на плече друг у друга, смеялись, о чём-то говорили, и в этом не было ни капли той неловкости, которую я обычно испытывала рядом с ним в реальности. Мы были вместе. Мы любили друг друга — это знание пульсировало во мне каждой клеточкой моего спящего тела. Потом Рома поднялся, отошёл на пару шагов и начал собирать цветы. Через несколько минут он вернулся и опустился предо мной на колени, протягивая огромный, тяжёлый букет диких ромашек. Их горьковато-медовый аромат заполнил всё моё существование.

— Это тебе, Лия, — прошептал он, заправляя мне за ухо одну из ромашек. Его пальцы задержались на моей щеке, и я закрыла глаза от этого невыносимо сладкого прикосновения... ...и проснулась.

Я резко села на кровати, тяжело дыша. В глаза ударил тусклый утренний свет, пробивающийся сквозь плотные шторы моей комнаты. Голова отозвалась глухой, тяжёлой болью — привет от вчерашней текилы. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем щемящим, оглушающим чувством потери, которое мгновенно сдавило мне грудь.

Я посмотрела на свои пустые ладони. На них не было тепла его рук. В комнате не пахло ромашками — только пылью и вчерашним весельем. Я легла обратно, натянув одеяло до самого подбородка, и уставилась в потолок. Сердце колотилось как сумасшедшее. Сон был настолько осязаемым, что мне казалось, будто я всё ещё чувствую текстуру стеблей цветов в своих руках. Прошло уже минут десять, но я физически не могла прийти в себя, застряв где-то между той солнечной дачной реальностью и своей унылой спальней.