Сон в летнюю ночь

IХ. Санкт-Петербург, 6 октября 1740 года

Анна Иоанновна решила вмешаться в судьбу Виктории Чучухиной, и сделано это было бесцеремонно и решительно, как, впрочем, и всё, что императрицей делалось. У Анны Иоанновны склад ума был житейский, простой, и она не любила подолгу размышлять над хитросплетениями политических игр, а если кто пробовал ей помешать, того удаляла быстро и безжалостно. Зато полдня могла императрица вспоминать, что сказал ей Густав Бирон, как наступило то наваждение, что бросило их в Митаве друг к другу и сплело крепко-накрепко. «Мужчина моей жизни…» – ох, как верно сказала Виктория, да много эта чудная девка говорит правильного, а сказки такие рассказывает, что век бы слушать... Вот Викторию посватать надобно…

Ещё весной поползли слухи, что царица больна, и хоть за такие разговоры нещадно наказывали, но они множились, и уже иностранные посланники сочувственно спрашивали о здоровье самодержицы. Это не могло не раздражать Анну Иоанновну: она боялась заговоров, политической подлости, но всего более боялась, что Густав Бирон, узнав про её хвори, охладеет к ней, больной и немощной. Шутиха Глашка принесла из города загадочную историю о жуткой погребальной процессии. Якобы в ветреную сентябрьскую ночь, когда дождь лил беспрерывно и Нева норовила выйти из берегов, из-под арки Адмиралтейства длинной вереницей медленно вышли факельщики, озаряя площадь зловещим светом. Многие смельчаки выбежали из домов, чтобы посмотреть, кого это хоронят ночью, но ничего не смогли разглядеть в непроглядной тьме, а подойти ближе не получилось, процессия отдалялась по мере приближения к ней, и видели любопытствующие лишь то, как факельщики входили в ворота дворца. Толковали, что погребальная процессия, войдя в одни ворота, прошла через двор и затем вышла в другие ворота на Неву, но никто не мог разузнать, где она скрылась, а также никто не имел возможности осведомиться о том, кого хоронили.

Анна Иоанновна испугалась страшно:

– За мной шли. За мной…

Шутиху Глашу долго били, чтоб соображала дура, что можно самодержице рассказывать, а чего нет. Но царица окончательно впала в уныние.

Недуги усиливались, а к прежним болячкам прибавилась ещё и еженощная бессонница. Время, отведенное для сна, стало мучительным: черные руки тянулись из темноты, дрожащие силуэты отделялись от стен. Анна Иоанновна приказывала зажечь свечи, но свет мешал спать, и вспоминалось то, что хотелось забыть, вставали перед глазами картины, какие видеть жутко было. Даже младенец Иванушка не мог отвлечь от тяжелых мыслей – императрица смотрела на смеющееся дитя, а вспоминала страшное пророчество астролога Эйлера. Надо было срочно придумать что-то, что отвлекло бы, заставило позабыть ночные страхи, боли в боку, кровь в ночном горшке. И Анна Иоанновна всерьез занялась подготовкой помолвки невесть откуда взявшейся девицы Виктории и Мирона Фомича Миклешина. Пьяного безобразия императрица не жаловала, а вот веселое застолье уважала. Конечно, такого феерического гулянья, с постройкой ледяного замка и парадом подданных, какое было устроено прошедшей зимой по случаю шутовской свадьбы Бужениновой и князя Голицына, делать не стали. Однако и из предстоящей помолвки собиралась самодержица устроить забаву, которая должна была празднично расцветить унылость осенних дней.

Помолвка, хотя и не обручение, но серьезный шаг к браку. А к чему этот брак – понять невозможно. Мирон Фомич Миклешин дожил до пятидесяти лет, исполнял при дворе обязанности комнатного истопника, много лет был вдов и ничего плохого в участи вдовца не видел. Но однажды лукавый попутал его подать руку спускавшейся по лестнице отвратительно худой, прямо-таки больной сухоткой, на взгляд Мирона Фомича, девице Виктории. Мирон Фомич Миклешин уважал женщин маленьких, пухленьких, румяных, как наливные яблочки. Такой была и его покойная супруга Евдокия Петровна, такая же у него жила теперь в кухарках вдова Матрена Саввична. В жизни бы не помог Виктории спуститься по ступенькам Мирон Фомич Миклешин, если бы не присутствовала при этом государыня. Ей, а не похожей на жердь девице хотел продемонстрировать галантное обхождение господин Миклешин, Но Анна Иоанновна, увидав, как заботливо подает истопник двора руку спускающейся по лестнице сказительнице, подумала: а не поженить ли их? И в тот же день было объявлено о высочайшей милости – любила самодержица устраивать матримониальные дела своих верноподданных. Виктория возмущенно открыла рот: чего-чего, но это… За такого Мирона Фомича идти замуж она не собиралась. Мало того, что этим летом она была лишена нормальных человеческих санузлов, душевых, парикмахерских, кафе и пляжей, так теперь придумали, как и вовсе её жизнь отравить – предлагают ей ежедневно общаться (про то, чтобы спать с ним, речи просто не могло быть) с предпенсионного возраста занудой! Но несколько месяцев пребывания при дворе Анны Иоанновны научили Викторию тому, что здесь не возражают, да и потом, в этом мире, куда неожиданно попала, она просто перестарок, у которого ни кола, ни двора, а так хоть свой угол появится... Вика задалась вопросом: «Был ли истопник у Снежной королевы?», а вслух поблагодарив за высочайшую милость, Виктория Чучухина стала готовиться к новому повороту в судьбе.

Гости приглашены были самые достойные, кого приятно было императрице видеть. Праздничный стол обсуждался во всех подробностях, тщательно подбирались и кушанья, и посуда, и цветы для украшения. Разумеется, и невеста должна была соответствовать этой галантной подготовке. За три месяца пребывания во дворце Виктория начала привыкать к казавшимися ей поначалу полным трешем робронам и понемногу разбираться, чем отличаются венецианские кружева от брюссельских, а пудермантель оказался не жестким оскорблением, а накидкой, надевавшейся при пудрении головы. Корсет уже не давил, как прежде, напротив, Вика нашла его весьма сносной заменой корректирующему белью, обнаружила она, пусть, не удобство, но определенную прелесть и в фижмах, и в атласной обуви. И потому, стараясь не думать о цели мероприятия, Виктория занялась любимым своим делом – выбором наряда, в коем предстояло присутствовать на праздничном ужине, благо высочайшим повелением ей были выделены две камеристки, чтобы Виктория Чучухина соответствовала предстоящему важному событию.