Сон в летнюю ночь

XХ. Санкт-Петербург, ночь с 23 на 24 ноября 1741 года

Виктория Чучухина напрасно волновалась, что не успеет «создать образ» к куртагу. Тайм-менеджмент был соблюдён: и макияж, и прическа, и наряд – лук у неё получился безукоризненным. Войдя к собранию гостей, фрейлина Виктория почувствовала устремленные на неё со всех сторон взгляды, любопытные, одобрительные, у некоторых завистливые, и особый восхищенный взгляд стоящего у дверей Мальцева. Но главное, Вика видела лукавые глаза Соболевского-Слеповрана, и они следили за нею, но во всем этом зале только Виктория и Роман Матвееевич знали, что очень скоро они окажутся вместе, их губы сольются воедино, а изнутри будет нарастать жар, сулящий телам блаженство и негу... Настроение стало превосходным, в крови заиграли пузырьки шампанского, захотелось, как в рекламе Активии, танцевать с лентами. Виктория взяла вазочку с лимонным мороженым – удивительно, как получается такое классное мороженое без ароматизаторов и искусственных красителей? – и стала рассматривать присутствующих.

За игорным столом уже готовились начать шнип-шнап-шнур, но Анна Леопольдовна, большая любительница карточной игры, почему-то не присоединилась к игрокам, а рассеянно наблюдала за гостями. Она явно была чем-то обеспокоена, отвечала невпопад, но Вике не хотелось размышлять, что смутило принцессу на этот раз: наверняка Анна Леопольдовна завтра сама всё расскажет, и придётся Вике в который раз разыгрывать сцену «оптимист в гостях у пессимиста». А сейчас Виктории необходимо было не пропустить момент, когда уйдет Слеповран, а следом и ей станет возможно, не привлекая внимания, покинуть собрание. К Вике князь не подходил, но они заранее условились, что, выйдя из дворца, он будет ждать возлюбленную у Летнего сада.

Заиграли итальянские музыканты так любимую покойной Анной Иоановной сонату Мадониса. Виктория подумала, что куртаги при Анне Леопольдовне от прежних, устраиваемых при тётушке, ничем не отличаются: и куртажные дни прежние – воскресенье и четверг, и музыканты те же, и угощение… Только она, Виктория Чучухина, при покойной императрице за дверью не посмела бы пройти, а при Великой княгине на равных с сановниками и их женами участвует в беседах, играет в карты, слушает музыку.

– Соната чрезвычайно хороша. Ежели прилежно вслушиваться, то сердце восхищается, – это Мальцев подошёл к Виктории.

– Сергей Афанасьевич, Вы на Бехтееву лучше посмотрите: Фиона ждет своего Шрека.

– Вы про то, что Лукерья Николаевна подле колонны стоит не шелохнувшись, ожидает, что приедет её жених?

– Нет, я о том, что и Бехтеева, и граф Головкин фигурами вылитые миньоны, в смысле, похожи на бегемотиков.

– Ой, Виктория Робертовна, – Мальцев покачал головой, – и язычок у Вас! Хотя, конечно, похожи.

И затем ими было обнаружено, что Левенвольде напоминает страуса, Лопухина – милую белочку, а князь Куракин – настоящий слон, которого недавно они наблюдали на Невском. Виктория Чучухина и Сергей Афанасьевич Мальцев так увлеклись этими забавными зоологической сравнениями, что не обратили внимания, как Анна Леопольдовна подошла к Елизавете Петровне и увела её из зала. Зато Виктория заметила, что Слеповрана на куртаге уже нет, и быстро стала подвигаться в сторону дверей.

– Чем-то Анна Леопольдовна была сегодня озадачена. Не случилось ли чего дурного? – задал вопрос Мальцев, но Виктории было уже не до него.

– Приятного вечера, Сергей Афанасьевич, Вы тут оставайтесь, веселитесь, а я пошла.

– Не ездите, Виктория Робертовна, – тихо попросил Мальцев.

– Что Вы выдумываете! Куда я уезжаю? Просто устала, пойду отдохну, – Вика вышла из зала и почти бегом помчалась по крутой лестнице к себе за шубой, а затем что было сил понеслась к Летнему саду, где ждала её карета Слеповрана.

Было очень холодно, ветрено, намело сугробы такие, что и январе не всегда увидишь. Сильные руки Слеповрана подхватили Викторию, посадили в карету, жадные губы страстно целовали её лицо, шею… И невдомёк было Виктории Чучухиной и Роману Матвеевичу Соболевскому-Слеповрану, что в эти минуты решается судьба Отечества и их судьбы.

Поздним ноябрьским вечером, когда гостям был объявлен менуэт, в кабинете Анны Леопольдовны начался разговор, к которому так долго готовилась Великая княгиня.

– Известно стало: Ваш придворный лейб-хирург Лесток с Вашего одобрения ездит к французскому посланнику маркизу де Шетарди для пороченья власти императора Ивана, –– строго начала правительница, – дабы возбудить беспорядки и тем самым отвлечь внимание России от европейской политики.

– Какая бессовестность! – Елизавета повела мраморными плечами. – Сиё гнусные наветы! Я впервые слышу, что Лесток бывает у Шетарди, дабы осуждать власть, данную нам свыше.

– Но про это говорят знающие люди, и я не имею повода им не доверять, – Анна Леопольдовна старалась говорить как можно спокойнее, но руки, нервно теребящие кружево рукава, выдавали волнение. – Надобно будет арестовать Лестока, дабы рассказал, что за разговоры он вел с маркизом. Возможно, Вы мните себе царицей на троне, забывая, что есть законный император!

Цесаревна понимала: надо спасать себя, ведь, если выплывет то, о чём говорили Лесток с Шетарди, мало ей не покажется.

– Господом Богом клянусь, я и не знала, что сношение с маркизом Шетарди может быть опасно, ведь он принят Вашим двором, – пухлые губы Елизаветы Петровны дрожали. – Я никогда бы не посмела принимать маркиза, ежели знала, что Вам это приносит огорчения. Мне не ведомо, кто меня оклеветал, но, поверьте, – не Вам сейчас клянусь, а всемогущему Господу нашему, – ни каким словом, ни тем паче поступком никогда зла не желала Вам и императору Ивану, коему я присягала.