Сон в летнюю ночь

XХI. Санкт-Петербург, ночь с 23 на 24 ноября 1741 года

В доме князя Соболевского-Слеповрана было жарко натоплено. От украшенных голландскими изразцами печей шли волны тепла. Роман Матвеевич любил, чтобы было тепло, любили тепло и экзотические растения, украшавшие комнаты, и заморские птицы, щебетавшие в причудливых клетках. Только Виктория была недовольна этой жарой. Полураздетая, босая, она стояла на шахматном паркете – квадрат из черного палисандра, квадрат из светлого ореха – и рассказывала о таком полезном девайсе, как форточка. Окна в опочивальне князя, венецианские, огромные, под потолок, форточек не предусматривали.

– По-польски фортка – дверка, – Слеповран задумчиво смотрел на Викторию, – створка, про какую ты сказываешь, называют во Франции васисдас. Звучит для слуха приятно, но мне твоя форточка больше по нраву. Кстати, я сказывал тебе, что в Польше есть шляхтичи Соболевские. Возможно, они дальняя родня мне. Оттого, верно, и нравится польская речь.

– Так ведь, васисдас – это же по-немецки, – Виктория не была сильна в европейских языках, но фильмы про войну в детстве, случалось, смотрела.

– Вот не пойму, душенька, ведомо тебе многое, – Роман Матвеевич пристально посмотрел на Вику, – а притворяешься недоумком. Что за надобность?

Виктория давно привыкла к подобным вопросам Слеповрана и ничего не ответила, тем более что вспомнила: васидасом во дворце почему-то называли вентиляционное окошко над винтовой лестницей. Что за язык в этом восемнадцатом веке!

– О чем тебе Эрнст Миних на куртаге давеча нашёптывал?

Ну, началось! Вика обреченно вздохнула: она знала, что это не ревность, хотя к белокурому Эрнсту Миниху не грех и поревновать – Эрнст удивительно на Егора Крида похож, такой же няшный. Но Слеповран вечно мозги своими дознаниями выклёвывает, чего-то вынюхивает, каких-то подвохов ждёт.

– Я уже не помню, какую он ерунду нёс. Спрашивал, как называется самец божьей коровки.

– И как же?

– Почём я знаю. Мне оно не упало.

– А что тебе упало? Небось, Миниху чего-то посулила? – Роман Матвеевич хитро прищурился. – То-то Миних дюже весёло плясал.

– Он по жизни радостный. Я таких счастливых видела только в рекламе шоколада.

– Ох, любишь ты путано изъясняться. А чего ты, душенька, покраснела? – голос князя стал мягким, вкрадчивым.

– Ром, жарко у тебя.

– Сейчас ещё жарче будет, – Слеповран притянул Вику к себе. – Ты рубаху-то сними, чтоб не париться.

Куранты торжественно отсчитывали четверть часа, полчаса… Откинувшись назад, изогнувшись всем телом, Вика издавала стоны восторга, а язык и губы Слеповрана ласкали все волшебные точки её тела, разжигая жар внутри. Когда объятия разомкнулись, Вика потянулась и, обнажённая, прошлась по комнате. На полу валялась в спешке сорванная и в пылу страсти разорванная нижняя сорочка. «Надо же было придумать настолько противозачаточное бельё, чтоб с таким трудом снималось!» – в который раз за год подумала Виктория, взглянув на брошенный посреди спальни кружевной батист. Оставаться голой не хотелось, но надевать эти сложносочиненные одежды Вика не собиралась: и долго, и в доме жарко – тем более, судя по глазам Слеповрана, вскоре вновь придётся всю эту многоярусную конструкцию с себя снимать.

– Ром, дай чем прикрыться.

– Так ходи. На тебя, нагую, смотреть – глаза радуются.

– Да я вижу, не только глаза…

И вновь сплетались тела, подчиняясь единому ритму, и вновь слышалось прерывистое дыхание и сладострастные стоны, и вновь наслаждение уносило их… Время потеряло смысл – часы бежали быстрее минут.

– Ром, ну, дай какой-нибудь халат поносить. У тебя же, как у персидского шаха, их больше, чем дофига. Каждый раз в новом кофе пьёшь.

– Сил нет Сеньку звать. Сходи сама в гардеробную.

– Голой по дому?

– Ой, как ты вдруг застыдилась! Да никто твою наготу не увидит, скромница моя. Все внизу в людской. На втором этаже токмо мы.

Вика шла по галерее комнат. В дрожащем свете, отбрасываемом свечой, с портретов на неё строго смотрели какие-то важные господа. Слеповран рассказывал ей про некоторых, имена называл, но она не запомнила, и так чересчур много информации получила в этом восемнадцатом веке – мозг плавится.

В коридоре паркет сменился мрамором, холодя босые ноги. «Надо было хоть обуться, раз пошла по дому голая шастать, – упрекнула себя Вика за легкомыслие и тут же сняла с себя вину: – Могли бы и в коридоре паркет постелить или линолеум. Хотя, может, и нет у них тут линолеума для коридоров. Они даже слово «коридор» не могут выговорить. Колидором называют, а маскарад – машкерадом. И ещё после этого мне Юлиана указывает, что я по-русски плохо говорю». С этими размышлениями Виктория распахнула украшенные росписью двери гардеробной и замерла в восторге. Она не раз ожидала Слеповрана, когда он заходил за эти двери, чтобы выбрать шляпу или ещё какой-то предмет для своего сложного наряда, но сама вошла сюда впервые. Вике гардеробная комната представлялась большим платяным шкафом, а оказалось, что это даже не комната, а зал, уставленный массивными сундуками, вешалками, зеркалами, пуфами; стены обиты деревом, на полу дорогие ковры. Как заворожённая ходила Виктория среди ворохов явно годами складируемой одежды, открывала дверцы дубовых шкафов. Вот висит одежда для охоты, а здесь – роскошные праздничные камзолы, а здесь – Вика распахнула резные дверцы и увидела голубое шёлковое платье, отороченное горностаем. Не успела удивиться (зачем в гардеробной кавалера шкаф с дамским платьем), как поняла: это то самое платье, в котором «призрак» пугал императрицу. Поставила подсвечник на пол, вынула наряд из шкафа, приложила к себе – ей коротковато, широковато, ну, точно: и размер, и рост Анны Иоанновны.