Сон в заброшенном саду

3

День был волшебный.

Острый ветер поднимал пожухлые листья с земли, заставляя их пританцовывать вдоль дорожек. Он срывал последние с деревьев, наполняя воздух палено-багряным конфетти.

Эсме тоже захотелось расправить крылья и ненадолго забыть, что лучше не двигаться лишний раз, храня силы и пыльцу. Вспомнить аккорды бодрой мелодии, открывавшей все балы в Академии. Эсме всегда любила танцевать. Музыка становилась продолжением крыльев. Переливами бликов на их чешуйках, волнением острых вершин, движениями рук и ног - всего ее гибкого, легкого тела. Золотистых локонов, подхватывавших общий ритм. Эсме очень любила танцевать…

– Вот же… муха, – оценил ее короткий танец Тэм.

Понятное дело, что она оскорбилась.

И подумала об этом. По-гром-че!

Мужчина рассмеялся – искренне и непривычно звонко.

– Это было очень красиво… – улыбнулся он, глядя в серые небеса. – Как искорка. Только не золотая, а изумрудная.

«Ой», – вдруг смутилась, почти испугалась Эсме.

Зеленым ее крылья сияли от счастья. Разве такое возможно? Испытывать счастье, будучи пленницей в чужом мире? В предзимнем саду? От изумления пестрокрылая растеряла все мысли. Они рассыпались танцем сожженных осенью листьев.

Облака в небе тоже напоминали танцоров.

Только никуда не спешили, наслаждаясь каждым своим движением.

– Знаешь, что мне помогло, Мелочь? – вдруг очень серьезно проговорил Тэм. – Ну, принять эту дрянь. С детьми. Я ведь сам никогда не простил своих родителей… Они вспомнили обо мне, когда мать проиграла возрасту сражение за красоту, когда инсульт усадил отца в инвалидную коляску. Они вдруг потребовали к себе внимания. Мать принялась устраивать сцены, в чем-то там обвиняя. Отец просил прощения. А я… Я даже не сделал вид, что их простил. Почему же мои сыновья должны были повести себя иначе?

Тэм выпрямился, пристально изучая знакомую долину и надолго замолчал.

Эсме стало скучно, и она загадала, на что он смотрит?

На реку? Мерзнущий лес?

Где могли бы встретиться их взгляды?

– У извилины реки, – хмыкнул Тэм. – На вершине самой высокой сосны.

Эсме подпрыгнула от неожиданности и перелетела на ветку дикой розы, ругая себя – ну как могла забыть, что человек слышит ее мысли? Раздосадовано она покачала головой и нашла глазами извилину реки, старую сосну почти без ветвей.

– Ме-ло-чь….

Ветер подхватил мужской голос и понес к тому месту, где встречались взгляды.

«А?»

– Посмотри на меня. Я зеленый?

«Почему?»

Тэм тяжело поднялся и посмеиваясь пошел прочь.

– Глупая, глупая Мелочь.

Эсме вернулась в свой домик-цветок.

Лепесток, которым она прикрывалась прошлой ночью, оторвался и камнем полетел вниз, едва не утянув за собой. Пестрокрылая проводила взглядом его ленивое падение и пристроилась на другом, складывая крылья. Они еще долго искрили изумрудом, перемигиваясь с ранними звездами.

Вот так…

Вопреки холодным прикосновениям наступающей ночи.

Вопреки стальному дыханию приближавшейся зимы.

Которая все равно случилась неожиданно – пришла в предрассветной тьме, прозвенев ставнями окон и ветвями замерзших деревьев.

Голосом Рессе, прозвучавшем во сне:

– Возьми любой шип с куста, на котором живёшь, он давно пропитался твоей магией и твоим отчаянием.

Эсме хотела возразить, но сдержалась, а ее мыслей бескрылая не слышала.

– Одной царапинки будет достаточно. Постарайся нанести ее рядом с кровеносным сосудом. Еще лучше – вколоть шип в вену. Тогда все случится быстро и безболезненно для вас обоих.

На запястье, рядом со звездочкой, у которой Эсме укладывалась иногда отдохнуть, билась маленькая венка, мешая спокойно лежать, если Тэм нервничал. Убаюкивая, когда человек был спокоен. Однажды Эсме даже заснула под мерную пульсацию. Тум-тум-тум… сердцебиением засыпающей на зиму природы. Под желтоватой кожей текла река, перенося кораблики-воспоминания и ветви разочарований и короткой радости. Проткнуть вену?

Нет-нет-нет-нет. Нет!

– Я боюсь.

– Не ври, – лицо Рессе скрывала тень, лишь сверкали глаза: бездонные, завораживающие.

– Я не хочу… Остаться без крыльев. Как ты.

– А заснуть навечно? Хочешь?

Нет. Этого Эсме тоже не хотела. Ни на волосок, ни на краткое сияние крыльев. Провалиться в черноту? Ничего не видеть? Ни родных, ни прекрасного мира? Не узнать того, что навсегда останется неизведанным? Она очень многому мечтала научиться….

Бррр. Наверное, это страшнее, чем остаться без крыльев. Или нет?

Пестрокрылая запуталась и отчаянно помотала головой.

Проснувшись в новый день.

***

Морозная ночь обломала три бутона, и Эсме пришлось колдовать, чтобы не замерзнуть.

А пыльца! В только что открывшемся цветке пыльца оказалась едва живой. Но осмотрев куст дикой розы и посеребренный сад, пестрокрылая призналась, что все вокруг стало очень красивым.

Изморозь окружила тонким ободком вечнозеленые листья, превратив их в крупные изумруды в оправе из белого золота и серебра. Голые ветви напоминали кружево, длинную фату, в которой притихший лес венчался с бездонным небом.

Артэм пришел к кусту с огромным букетом роз.

– Смотри, Мелочь. Это тебе. Чувствую себя романтиком. – Человек и впрямь казался непривычно оживленным. Более ухоженным: стянул волосы в тугой хвост, вместо пальто снова надел кожаную куртку, обмотав шею длинным малиновым шарфом. – Правда, у тебя совершенно потребительское отношение к цветам.

Эсме разглядывала огромные темно-бордовые бутоны.

Такие в садах не увидеть. Их выращивают в специальных парниках. Каждый цветок – точное отражение другого. Ровный стебель к ровному стеблю, лепесток к лепестку. Идеальные розы. В бутонах почти не найти пыльцы, и она не волшебная. А в срезанных цветах становилась… пылью.

Зачем?!

Ну вот зачем она об этом подумала?