Соната для Герцога-полоза.

Глава первая. Пробуждение в чужом зеркале

Тяжёлый, почти осязаемый запах старой пудры и сушёной лаванды — первое, что проникло в сознание сквозь плотную пелену беспамятства. Он оседал на языке горькой пылью, заполнял лёгкие, мешал дышать. Нелли попыталась пошевелить пальцами, ожидая привычной, едва заметной дрожи в суставах после многочасовых репетиций перед дебютом. Но пальцы отозвались иначе. Они казались длиннее, тоньше и пугающе чужими, словно она пыталась играть на рояле в плотных перчатках.

Над головой нависал тяжёлый балдахин из выцветшего тёмно‑бордового бархата. Пыльные складки задерживали тусклый свет, пробивавшийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. В углах комнаты клубились тени, будто живые существа, наблюдающие за ней.

Нелли резко села, и простыни — грубый, застиранный лён, совсем не похожий на шёлк её домашней постели — зашуршали под её весом. Сердце колотилось в грудной клетке, как пойманная птица, но даже этот стук казался глуше, глубже. Он бился в чужом ритме, будто принадлежал кому‑то другому.

Она спустила ноги с высокой кровати. Пол отозвался прохладой старого паркета — не той приятной прохладой мраморного пола концертного зала, а сырой, промозглой стылостью старого дома. Дрожащими руками Нелли нащупала край туалетного столика, стоявшего у стены в полумраке. Зеркало в резной, местами потемневшей раме встретило её мутным блеском амальгамы.

Нелли затаила дыхание и наклонилась вперёд.

Из зазеркалья на неё смотрела незнакомка. Вместо привычных светлых локонов на плечи падали густые, тяжёлые пряди тёмно‑русого цвета. Но по‑настоящему пугали глаза — огромные, глубокие, оттенка грозового неба перед бурей. В них не было прежней мягкости Нелли, только затаённая, почти животная тревога. Девушка коснулась пальцами холодной щеки в отражении. Тонкая кожа, высокая линия скул… Это было красивое лицо, но оно принадлежало мертвецу. Точнее, той, кто должна была умереть.

В ту же секунду виски сдавило железным обручем. Резкая, ослепляющая вспышка чужой памяти пробила сознание, заставив Нелли вскрикнуть и схватиться за голову.

…Полумрак огромного зала. Шорох чешуи по мраморным плитам. Холодный, скользящий взгляд змеиных глаз, от которого кровь стыла в жилах. И тихий, вкрадчивый шёпот, проникающий прямо под кожу: «Ты принадлежишь мне.. Твой род выплатит долг до последней капли…» Ощущение невидимой удавки, затягивающейся на шее, и липкий, парализующий страх перед тем, как сознание угасло навсегда.

Нелли тяжело задышала, опираясь на край столика. Воспоминания чужой жизни укладывались в голове рваными кусками. Её имя теперь — Нэинель. Она — дочь обедневшего дворянина, чья семья едва сводит концы с концами в этом огромном, увядающем поместье. А тот холодный взгляд… Герцог‑Полоз. Великий покровитель их дома, её суженый и их единственная надежда на спасение от полного разорения. И одновременно — тот, кто, кажется, приложил руку к тому, чтобы прежняя Нэинель больше никогда не проснулась. Её смерть не была случайностью. Это была ловушка, в которую теперь, по иронии судьбы, угодила душа погибшей пианистки.

Тихий скрип двери заставил её вздрогнуть и обернуться.

В спальню, семеня и испуганно прижимая к груди поднос с дымящимся отваром, вошла молодая горничная в скромном чепце. Увидев Нэинель на ногах, она едва не выронила ношу.

— Ах, госпожа Нэинель! Слава пресветлым духам, вы очнулись! — служанка поспешно поставила поднос на край комода и всплеснула руками. — Мы так боялись… Лекарь говорил, что лихорадка может забрать вас. Но вам нельзя вставать, совсем нельзя!

Нэинель кивнула, стараясь унять дрожь в руках. Она медленно подошла к кровати и села, прислушиваясь к ощущениям. Тело казалось чужим инструментом, который нужно заново настроить. Каждый вдох — как первый аккорд незнакомой пьесы.

— Как долго я была без сознания? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Три дня, госпожа, — Миран поправила одеяло, её движения были плавными, выверенными. — Мы уже начали бояться, что…

Она не договорила, но Нэинель поняла.

— Принеси мне воды, — попросила она. — И помоги умыться.

Миран кивнула и поспешила к кувшину на туалетном столике. Пока служанка наполняла таз, Нэинель рассматривала свои руки. Пальцы были тонкими, с аккуратными ногтями, но без мозолей от игры на рояле. Она сжала кулак — мышцы отозвались непривычно, будто струны расстроенного инструмента.

Когда Миран поднесла таз, Нэинель опустила руки в прохладную воду. Ощущение было странным — она чувствовала температуру, текстуру, но не могла соотнести это с прежними ощущениями. Словно пыталась сыграть знакомую мелодию на незнакомом инструменте.

— Спасибо, — прошептала она, вытирая лицо полотенцем. — А теперь оставь меня ненадолго. Мне нужно… привыкнуть.

Миран поклонилась и вышла, осторожно прикрыв дверь. Нэинель осталась одна, прислушиваясь к дыханию нового тела, к биению чужого сердца, к едва уловимому эху чужих воспоминаний.

Нэинель сделала осторожный шаг от туалетного столика. Пол под ногами казался неровным — не гладким паркетом концертного зала, а старыми досками с выбоинами и трещинами. Каждый шаг отзывался в теле непривычными ощущениями: тяжесть в коленях, напряжение в пояснице, будто это тело годами привыкало нести какую‑то невидимую ношу.

Она медленно обошла комнату, прислушиваясь к себе, к новым ощущениям, словно настраивала расстроенный инструмент перед выступлением.

У стены стоял массивный шкаф из тёмного дуба, покрытый резьбой в виде виноградных лоз. Нэинель провела пальцами по узору — дерево было шершавым, местами потрескавшимся. Она потянула на себя дверцу. Та открылась со скрипом, от которого по спине пробежали мурашки. Внутри висели платья — тяжёлые, с жёсткими корсажами и пышными юбками. Ткани — бархат, парча, атлас — пахли нафталином и чем‑то ещё, едва уловимым, словно воспоминание о духах прежней хозяйки.

«Это не мой гардероб», — подумала Нэинель. В её мире были лёгкие концертные платья, струящиеся ткани, ничего подобного этим громоздким нарядам.