Соната Любви и Города

6. Анатолий

Обычная рабочая смена. Наше с Борисом ночное дежурство подходит к концу.

— Ты свободен? — бросает Боря, раскачиваясь на стуле.

Напротив него на стене кнопками прицеплен плакат, как в кабинете у окулиста, только с названиями вин. Шато, мерло, просекко, рислинг. Боря медитирует на названия.

Смена сегодня тихая, мы даже вздремнули немного. Весь вечерний запас алкоголя Борис вылакал ещё до полуночи, проспался и теперь выглядит непривычно трезвым. Таращит стеклянные глаза, как сова, и всеми мыслями уже в баре на набережной Макарова, где его так хорошо знают, что наливают и продают алкоголь навынос в любое время дня и ночи.

Боря отличный анестезиолог. И феерический пьяница. В трезвом состоянии он злой, склочный и рассеянный, как тот, что с улицы Бассейной. Но стоит ему принять лечебные сто грамм, и сразу другой человек: собранный, чёткий, уверенный в себе профи. И к детям подход найдёт, и к родителям. У меня иной раз не хватает терпения, чтоб не наорать на очередную клушу, наматывающую сопли на кулак в приёмном покое. А Боря мягок и тактичен, готов по сто раз повторять слова одобрения. И ему верят, к нему прислушиваются.

А ещё он не лезет в мою работу. И в мои отношения с Городом. Никогда, ни одним словом и взглядом не усомнился в моей нормальности. Ни когда я беседую с тётей Ксюшей, ни когда гоняю посмертников или шугаю плесень. Вечно находящийся под градусом Борис видит что-то из истинного лица Города, но воспринимает это как норму. И за одно это я ни за что не променяю его ни на какого трезвого анестезиолога. И отмажу от любой проверки и любых нападок начальства. А вкупе с его профессионализмом так вообще зацелую.

— Да вроде. — Мне хочется кофе и домой, потому что пересечься с соседками у меня до сих пор не получилось. А крутобёдрая Конфета не выходит из головы. Как вспомню, так дух боевой поднимается. Может, сожру, и полегчает. А может, и надолго зависнем с красоткой.

— Домой или со мной?

Отдохнуть тоже хочется. Но товарища не бросишь.

— Тебя что, дома не ждут?

Борис морщится и начинает раскачиваться ещё сильнее. Того и гляди опрокинется. Но координация у моего анестезиолога и с бодуна, и по пьяни лучше, чем у любого трезвого циркового акробата. Он ловко балансирует на двух ножках и приземляется назад.

— Да ждёт. Вроде. Но как-то… Тошно…

Я сочувственно киваю. У мужика в последние годы выходит не жизнь, а какой-то сплошной кордебалет. И бухал по-чёрному он не всегда. А был счастливым семьянином, работал, дочь растил, жену любил, ипотеку платил. И уж где он пересёкся с роковой красоткой, я и не знаю. Но попал под чары любовницы и ударился в грех прелюбодеяния. Жене в скором времени донесли добрые люди. Скандал, битьё посуды, делёжка дочери и ипотеки. Роковуха-любовница тоже не отступает, тянет Борю на себя. Он бы и рад от неё отделаться, да никак.

Жена, прихватив ребёнка, отчалила к родителям. И в один ужасный для Бори день они обе погибли в аварии. Уставший таксист не справился с управлением. Дочку, ещё живую, к нам привезли, но была не наша смена.

Не спасли…

Жену тоже…

Боря запил, а от любовницы не может отделаться по сей день. Она терпит все его выходки, запои, даже лечить пыталась. Любит. А он, как сбежит из-под её опеки, на кладбище отсиживается. Мы с отцом его пару раз оттуда увозили. Самому-то мне на кладбище не вариант появляться, пришлось папу о помощи просить. Он даже предлагал подключить СМАК, подлечить Бориса или забвение наслать, но я не рискнул вмешиваться. Всё-таки Боря взрослый мужик, сам знает, что со своей жизнью делать. Даже если и просирать её.

Так и живёт.

— Ещё пару часов, и пойдём посидим где-нибудь, — я киваю и достаю из стола заначку — чекушку коньяка, отдаю Боре в руки.

Он рад, как ребёнок конфете. Кстати, о конфетах.

Завтра выходной, покараулю кого-нибудь из соседок во дворе. А не выйдет, так придётся идти ва-банк: затоплю их в ванной. У меня как раз там ремонт не сделан.

Оживший телефон вопит частушками «Красной плесени», мамиными любимыми. Я их тоже люблю послушать, но сейчас наверняка что-то важное…

— Авария. Двоих везут к нам, — Ангелина Петровна, старшая медсестра приёмного покоя сегодня с нами в смене, выдает информацию чётко. — Два лёгких, один тяжелый. Мальчик. Ушиб грудины, передавило ремнём безопасности. Сотрясение, перелом ключицы и руки. Была остановка сердца. Возможно, внутренние повреждения, кровотечения. Скорая на подлёте. Третья операционная. Борис с тобой?

— Уже бежим. — Я киваю Боре на дверь, оставляю телефон на столе и мысленно зову тётю Ксюшу.

— Здесь я, здесь, — в коридоре к нам присоединяется сухонькая старушечка в белоснежном халате. — Как почувствовала неладное. — Она хмурится и качает головой, но от нас не отстаёт, быстро перебирая ногами.