Соната Любви и Города

12.Анатолий

12.Анатолий

Такой облом, как с Любушкой, я не переживал со времен… пубертата, наверное. Когда мне отказала молоденькая русичка. И, положив руку на сердце, могу честно заявить, что правильно отказала, я тогда прыщавый был. Зато в универе я закрыл этот гештальт: отлично оттянулся с преподшей по патанатомии.

Но на Любу я злился весь путь домой и дома тоже. А потом рухнул спать и, проснувшись, тоже злился. Но в воскресенье вроде меня попустило, и в понедельник я пришёл на работу в благостном настроении, здраво рассудив, что Любе захочется проведать племянников, а с моей помощью это будет сделать удобнее всего.

И я приготовился ждать. И дождался… Любовь… мать её, Николаевну!

Иду я по коридору, любезничаю с Машенькой. Ничего такого. Совет про халатик решил не озвучивать, а вот восхищенные взгляды и порхающие реснички медсестры как бальзам на мою израненную отказом душу. Я в долгу не остаюсь, улыбаюсь. И надо же такому случиться, что именно в этот момент из палаты выходит Люба и, врубив сверхзвуковую, чешет мимо меня. И ни один нерв не дёргается на её лице, ни грамма узнавания. Пролетает мимо, а я стою дурак дураком.

И такая злость меня взяла! Я для её племянников палату отдельную собирался выбить, Ксения Григорьевна нехотя, но всё же согласилась присмотреть за пацанами. А Люба мимо…

— Согласны, Анатолий Климович? — тоненький голосок медсестрички развеивает красную пелену злости, что стоит у меня перед глазами.

— Да, конечно.

Пофиг вообще, с чем я согласился, лишь бы отстала.

— Я спешу, Машенька, — похлопав её по руке, отчаливаю в сторону своего отделения.

Борис встречает меня в кабинете. Довольный, как сто слонов.

— Закодировался, что ли? — собственный яд начинает отравлять мой организм. Поэтому мне срочно надо его на кого-то слить.

— Лучше, — не реагирует на злую колкость коллега, — Любовь Николаевну встретил. Помог ей с палатой. — Он так плотоядно улыбается, что стрелка моего настроения замирает на отметке «Убивать».

Борис и не догадывается, что ходит по краю, поэтому продолжает рассказ. А я с удивлением понимаю, что, наверное, впервые в жизни ревную девушку, злюсь на её равнодушие и вообще…

Стряхнув напряжение с плеч, выдыхаю, разминаю шею. Борю не слушаю. Мне надо обо всём подумать.

— Вечером со мной?

Я прослушал, когда Боря переключился на другую тему.

— Не-не. К родителям. Семейный ужин.

— Ты же по средам ходишь? — Он шарит по полкам стола, хотя там даже пыли нет. Потому что Боря хоть и пьянь, но чистоплюй.

— Они на моря укатывают в среду. — Достаю из своего рюкзака медицинскую брошюру и кидаю на стол Борису. — Статья занимательная на двенадцатой странице. Прочитай. Есть мыслишки.

Я концентрируюсь на работе, пациентах, ругаюсь с заведующим по поводу нового протокола, заполняю бумажки, ненавижу бумажки, отправляю бумажки и к вечеру, уставший и дёрганный, приезжаю к родителям.

Дом, милый дом, встречает меня щербатой улыбкой Аркадия. Улыбка не очень искренняя, но призраку деваться некуда. История у него печальная, а обязательства перед матушкой перевешивают привязанность к Городу.

А дело было так…

Когда мне исполнилось семь лет, родителям стало понятно, что сила Видящего во мне немеренная и вошла в полный объём и размах. Но! Так же было очевидно, что Город меня не принимает. Главный хранитель, или как его называет отец, Крестоносец, даже разговаривать со мной не стал. А после и вовсе не пропускал меня на Заячий остров, поднимая уровень воды в Неве до критической отметки. После третьего затопления мама отступила, отложила свои попытки представить меня Городу и пошла ва-банк. Она притащила меня в СМАК, где от моего появления стало дурно тритонам в аквариуме, чуть не развоплотилась домовая, служащая в столовке, а дракон чуть не слёг с сердечным приступом. И только мамины подруги — тётя Алёна и тётя Надя — продолжали воспринимать меня как обычного ребёнка. Тем более что они и так нянчились со мной с детства.

Мама бегала по потолку, ругалась, требовала от дракона сделать что-нибудь.

Папа молчал и кривился. Он втайне мечтал, что я получусь обычным ребёнком. Но его мечтам не суждено было сбыться.

Город и его сущностей я видел с рождения и воспринимал их как данность, никогда не боялся и не удивлялся. Просто знал, что Фео — говорящий кот и дедушка-домовой в одном лице. Тётя Алёна — русалка, а крысы в подвале — образованные и говорящие, которым мама подкидывает книги из библиотеки и распечатки из интернета. Они же были моими поставщиками всякой запрещёнки в средних и старших классах, даже ретро выпуски журнала «Плейбой» притягивали .

А вот Аркадий был нашим соседом снизу. Жил с женой и сыном в квартире тёщи вместе с этой самой тёщей. Тётя Шура терпеть не могла своего зятя так же страстно, как обожала свою дочь и внука. Она чихвостила Аркашку за любую провинность, за невынесенный мусор, за капли воды на зеркале в ванной, за любой вздох и косой взгляд. Ела его поедом, просто ненавидя сам факт его существования. Аркадий отвечал тёще взаимностью, но тихой, безгласной ненавистью, и заработал инсульт в сорок семь лет, слег на два года и умер к величайшей радости тёти Шуры. Но ненависть их была так сильна и обоюдна, что душа Аркадия не успокоилась и не отошла в мир иной. Она намертво прикипела к тёще, к её квартире и жаждала отмщения.