Соната Любви и Города: Ненависть

3. Анатолий

3. Анатолий

Пробегаюсь по трём ближайшим барам, что значатся у Бори в топе. И нигде его нет. И не было сегодня. Метнулся к нему домой: никого живого. Телефон по-прежнему вне зоны доступа. Возвращаюсь на работу ни с чем.

В ординаторской тихо, плесень разукрасила почти все стены. Но на неё что-то сил сегодня нет. Сажусь за свой стол. В такой ситуации я оказался впервые: летальных исходов у моих пациентов не было.

И хоть среди знакомых моих родителей по СМАКу многие удивлялись моему упорству, если не сказать упоротости, в желании жить в Санкт-Петербурге, этому было ещё одно объяснение, помимо моей природной придурковатости. Я могу и умею пользоваться магией Города. Она живёт во мне, течёт во мне так же естественно, как и кровь по венам. Мне не нужно никаких разрешений СМАКа на использование магии, никаким нормам и правилам, кроме тех, что установил я сам себе, моё владение магии не подчиняется. Я просто могу разговаривать со Смертью, могу её убедить, переспорить или прогнать. Я могу вытащить пациента с того света, провести любую операцию, собрать любые переломы, убрать любые отёки. И мне за это ничего не будет, потому что использую я силы Города.

Чем злю его ещё сильнее.

Запечатанный в отце демон так ни разу и не проявился, но вот кровь подпортить мне сумел. Или, наоборот, увеличил диапазон моих возможностей. Ведьмовское проклятье, из-за которого отец поругался с Ковеном, тоже не прибавило мне баллов в глазах Хранителя. Такое вот удивительное комбо вышло.

В Москве я не смогу спасать детей, а без меня Город не сможет сбрасывать излишки магии, что неминуемо приведёт к бунту магических существ, и тогда Город не устоит. Если магию не тратить, то потустороннее станет сильнее людей. Раньше СМАК пятки сбивал, мотаясь по Городу и зачищая такие магические всплески, теперь же появился громоотвод в виде моей башки. Удобно, когда все гадости в одном месте.

Поэтому, как бы мы с Хранителем ни ненавидели друг друга, повязаны мы с ним крепко.

Вздыхаю, открывая систему электронного документооборота. К папке умершего мальчика уже прикрепили заключение о смерти. Пробегаюсь глазами по строчкам.

— Интересно тасуется колода, — бурчу себе под нос.

— И, видимо, колода-то краплёная, — отвечает мне тишина в левом углу ординаторской.

— По всей видимости, да. С кем имею честь познакомиться?

— Мы уже имели честь с вами быть представленными друг другу, Анатолий Климович.

Темнота в углу сгущается, хотя куда ещё сильнее, и из неё, как из бархатной занавески, очень театрально выступает мужчина. Высокий, худой до изнеможения, бледный. В чёрном старомодном поношенном костюме-тройке, белой рубахе. На голове у него цилиндр, потёртый и неказистый.

Припоминаю, что пару лет назад он поселился в нашей больнице. Бедный поэт, неизвестный даже в своё время, а уж до нас и вовсе не дошло его имя и отчество. Повесился он с голодухи и духом прикипел к своему дому. А когда дом под шумок программы реконструкции снесли, не развоплотился, а слонялся бесхозным по улицам и парадным, пока Ксения Григорьевна его не приютила.

Живёт он в больнице тихо и незаметно. На глаза не попадается, бед не приносит. Что есть он, что его нет.

— Ксения Григорьевна сказала, что вам моя помощь нужна. Так я готов рассказать всё, что видел.

— Я весь внимание. Может, присядете?

— Благодарю покорно, но я постою. — Мужчина, чьего имени я так и не вспомнил, помолчал, перекатился с пятки на носок и продолжил: — Вчера я обитал в его палате. Я вообще имею обыкновение жить, если этот глагол уместен в данной ситуации, по несколько дней в разных не занятых другими сущностями палатах. Вот и видел, как с утра приходила медсестра. Не имею обыкновения мешать другим выполнять их работу, поэтому собирался отлучиться на время. Но не успел, потому что она забегала по палате, проверила пульс и убежала. Приборы вопили как сирена. Прибежали другие врачи. Суетились. Но совершенно определённо: к приходу медсестры мальчик уже был мёртв. — Мой собеседник снял цилиндр, помял его в руках и тоскливо продолжил: — Хороший парень, мы с ним поболтали немного. Он столько всего интересного мне рассказал про нынешнюю молодежь. Даже жалко, что с нами не остался.

— А куда он делся?

— Так с матерью ушёл. Скорбеть. На девятый день уйдёт и от неё. Не из наших он. Уйдёт с миром.

— С миром — это хорошо. Что за медсестра была?

— Этого не скажу. Мне до ваших мирских бед дела нет. Если бы не Ксения Григорьевна, то я бы и вовсе не потревожил вас рассказом.

— И на том спасибо.

Я моргнул, а собеседник мой уже исчез.

Не верить ему у меня нет причин. Призракам чужда ложь. Но вот что мне с его рассказом делать?

Из заключения патологоанатома следует, что смерть наступила в результате отёка лёгких, причиной которого стала травма грудины.

Выходит, что мальчик умер от последствий травмы, которые в моё отсутствие никто не сумел купировать. Виновных нет. И Евгений Михайлович в курсе, но почему-то сливает Бориса как самого неугодного?

Ох, как же я не люблю все эти подковёрные игры. Но разобраться-то надо.

Евгений Михайлович сидит в своём кабинете за столом и хлебает чай из огромной белой кружки этак на пол-литра. В воздухе летает запах мяты. Успокаивается, видать.