Соприкосновение

9

Катюша исчезла раньше, чем я договорил, оставив меня наедине с запертой дверью, наполнившим квартиру тонким чужим ароматом и пустотой. Той самой, которой я так сильно боялся.

Спас алкоголь: разом проникнув в мозг, закружил в хороводе прихожую, вусмерть затанцевал коридор, заплел ноги неумелого режиссёра чужих судеб. Я пошатнулся, едва попытавшись сделать шаг, судорожно схватился за стену. А из зала уже подбирались мертвенные оранжевые сполохи, ворошившие ночной покой столицы, превращавшие время с вечера до утра в бесплотный вакуум, насыпавший щебень усталости и гнувший спины, утыкающий глаза в пол, ибо куда им глядеть, когда небо опустело.

Я мотнул головой, пытаясь избавиться от загулявших мыслей, и чуть не упал, но твердо решил добраться до спальни. Несчастные три метра злобно растягивались под моими ногами, петляли, выгибались буграми. Я старался пройти, не зацепив медленно заполнявшего прихожую, аргонового сияния. Оно не торопилось, прекрасно зная, что добыча прочно завязла в силках. Бред, останавливал я себя, но коридор вытягивался всё дальше, а оранжевые плети холодом лизали спину, пот заливал глаза. Я плотно стиснул зубы и пошел вперёд. Кажется, кричал в пустоту что-то дерзкое, хрипел что-то злобное, плевал в нее. Она не отвечала, тихо подбираясь всё ближе и ближе.

Не знаю, куда я в итоге добрался, и добрались ли до меня, но утром, тем, что обязано развеивать ночные страхи, обнаружил себя лежащим на диване с яростной болью в висках, отозвавшейся на несмелую попытку подняться. Скинув невесть откуда взявшийся плед, я с трудом встал на ноги и поплелся на кухню.

Открыв холодильник, залпом выпил бутылку минеральной воды, поковырялся в салатах, позвонил на работу: все прибыли — и уже давно — ждут только меня.

— А Катя? — отвечавший помолчал мгновение, протянувшееся изощренной пыткой: он что-то спрашивал у товарищей, но я, сколь ни напрягал слух, так ничего и не понял.

— Катя тоже. Ей трубку передать?

— Нет, не надо, — трусливо избежав разговора, я брякнул телефон на стол и поднялся. Конечно, осталась, не сбежала и не ушла, уж так она устроена, «своих» в беде не бросает, что бы ни случилось. Одеваясь, я захотел оставить проклятый телефон — виновник всех моих несчастий — дома, но не посмел, нацепил на себя еще и эту узду и отправился в путь.

Сколь же непривычен он был. Не помню, когда я последний раз ездил общественным транспортом. Хорошо взял мобильник — без его подсказок не добраться бы мне до работы.

Все приходилось учить с нуля, будто и впрямь из дальних странствий возвратился: стоимость, способ применения, срок действия. Одна карточка, другая, десять поездок на метро, безлимитный на автобус, троллейбус, трамвай: я путал, тыкал в щель валидатора одну, прикладывал другую, не понимая, на черта я вообще беру их, когда есть единый? Впрочем, через день обзавелся и им — десять минут на автобусе или троллейбусе до застроенного павильонами входа на «Войковскую», двадцать пять до «Чистых прудов» и еще пешком или на трамвае две остановки до лаборатории. Где с тупым упорством избегал сталкиваться с Катей слишком близко, впрочем, как и она. Стоило нам сойтись бок о бок, оба старательно прятали взгляд, застёгивали чувства на все замки и общались, точно запрограммированные.

По утрам я вливался в один серый сумрачный поток, по вечерам в другой: ничего не замечавший, мертвенный, пустой. Брел, ни на кого не обращая внимания, лишь бы не выбиться из натоптанной сотнями тысяч ног колеи, приходил, работал, с тем же безучастным автоматизмом, снова вливался в людскую толпу. Лишь машинально, чтобы не заблудиться, не пропустить свою — теперь свою — остановку, высчитывал их, отмечая, сколько осталось.

Хорошо, что я вообще занимался подсчетами: остановок, потраченного времени, оставшихся денег — все это хоть ненадолго, да отвлекало, давало краткосрочную возможность забыться. Уснуть и видеть сны. Беспамятные, вроде тех, что грезились мне, когда я оставлся у Нюши или те, что донимали с Мариной, полные не то страхов, не то страсти.

Позвонить Елене я так и не смог, опять и снова. Жизнь взяла в оборот, дни летели быстро, последующая неделя прошла мимо памяти, как не оставляет следов замеченная мимоходом под водосточной трубой скомканная, медленно истлевающая в вечной сырости тряпка. Неделя, где я вставал по утрам, перекусывал на ходу, бежал к автобусу, общался с ребятами в ожившей лаборатории, с теми, кто остался, дважды или трижды ходил к бухгалтеру, назначал деловые встречи с возможными спонсорами, ушлыми до налоговых льгот, носился в Академию наук, где против Пашки намечалась судебная тяжба, ещё куда-то, пил безвкусный кофе, курил. Много курил. Пачки с верблюдами покорно сменяли друг друга, такие же одинаковые, как и их дурманящие наполнители, трубочки с белоснежными фильтрами заполненные мутным крошевом неизвестного происхождения. Катя десятой дорогой обходила мой кабинет, он быстро захламился: повсюду лежал мусор, горы бумаг и пепельницы, полные обуглившихся, тяжко смердевших окурков — обрывков мыслей, надежд, тревог. Моего странно отлучённого от происходящих вокруг событий, погрузившегося в себя сознания.

На восьмой день я даже позабыл потерзаться, кладя телефон на тумбочку у постели, лишь проверил баланс и немедля погрузился в забвение.

А ночью пришла императрица. Екатерина Вторая скрывалась у меня на квартире, ожидая как сложится судьба ее супруга, к коему направлен был граф Орлов сотоварищи. Наконец граф прибыл, чеканно доложил: всё в порядке, Петра Третьего нет в живых. Неожиданно императрица заплакала. Сказала почему-то: осталась я одна, никого перед собой не вижу. Офицеры бросились перед ней на колена, дескать, мы за тебя, матушка, все как один, умереть готовы. «Да почему же за меня не жить, а только умирать и готовы?» — едва слышно произнесла она. И исчезла.