Сорвать маску

Глава 1. Лиза

Утро после обрыва я не сплю.

Лежу в кровати, смотрю в потолок с трещиной в форме реки, и на моей правой руке — та, без перчатки — всё ещё её запах. Я не мыл руку. Не могу. Знаю, что звучит как бред, но — не могу, потому что на пальцах осталось что-то, чему я не хочу подбирать слово, но которое горячее, и влажное, и от которого у меня стоит с четырёх утра, и я ничего с этим не делаю, просто лежу и ненавижу потолок.

Она кончила.

От моих пальцев, через ткань, на краю обрыва, под звёздами, и у неё вырвался звук, который поселился у меня в грудной клетке и теперь живёт там, как второе сердце. Тихий, рваный, между стоном и чем-то ещё, и она прижалась лицом к моему плечу, и я чувствовал её дыхание через футболку, горячее, влажное, и её пальцы вцепились в мою мышцу так, что сейчас, утром, я вижу в зеркале четыре маленьких полумесяца от ногтей на плече. Как метки.

Тишка запрыгивает на кровать, наступает мне на живот — прицельно, как будто знает, куда бить — и я скручиваюсь от боли и от другого, от того, что его лапа проходит по напряжённому животу, по той дорожке волос, которую она, кажется, видела на мойке, и от одного воспоминания о том, как она смотрела на мой живот в расстёгнутом комбинезоне, у меня дёргается член, и Тишка, будь он проклят, устраивается на моих бёдрах и начинает мурлыкать.

— Уйди, — говорю я.

Он мурлычет громче.

Я аккуратно снимаю его, встаю, иду в душ. Холодный. Потом горячий. Потом снова холодный. Не помогает. В голове — она: как запрокинула голову, когда мои пальцы нашли ту точку; как её бёдра двинулись навстречу моей руке; как она сказала «не дразни», и голос был такой, будто она одновременно злилась и умоляла, и от этого голоса у меня потемнело в глазах.

Я стою под холодной водой и сжимаю кулаки, и не трогаю себя, потому что если начну — кончу за тридцать секунд, и это будет унизительно даже для человека, который находится в душе один.

Одеваюсь. Комбинезон, ботинки, куртка на вешалку. Еду на работу. Мойка в девять, и я приезжаю в восемь сорок пять, и Серёга уже на месте — на своём ведре, в телефоне, как памятник лени и стабильности.

— Доброе утро, — говорю я.

— Ничего доброго. Жара. Михалыч опять забыл оплатить воду, так что давление будет как у дохлого шланга.

— Романтично.

— У тебя вид, будто ты не спал.

— Спал. Мало.

— Кто она?

— Никто.

— Аксель. У тебя под глазами круги, ты улыбаешься в пустоту и приехал на пятнадцать минут раньше. Кто. Она.

Серёга знает меня слишком хорошо. Три года бок о бок, восемь часов в день, шесть дней в неделю — при такой плотности контакта скрыть что-то невозможно. Он видел, как я пережил Даньку. Он видел, как я бросил универ. Он видел двух девушек, с которыми я пытался что-то построить, и обе — мимо, не потому что плохие, а потому что я чувствовал себя с ними как в гостях: вежливо, но не дома.

— Лиза, — говорю я.

Серёга поднимает бровь. Одну. Он, в отличие от меня, умеет поднимать одну.

— Та Лиза? С «Поло»?

— Та.

— Так. — Он убирает телефон. Это серьёзно — Серёга убирает телефон только в двух случаях: когда приезжает проверка и когда ему по-настоящему интересно. — Рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— У тебя следы от ногтей на плече. Я видел, когда ты переодевался.

Чёрт. Я машинально трогаю плечо через ткань комбинезона. Четыре полумесяца. Её полумесяцы.

— Мы не спали, — говорю я. — Не в том смысле. Мы просто... были вместе. Ночью. За городом.

— За городом, — повторяет Серёга. — На байке?

— Да.

— Она ездит с тобой на байке. Та девушка, которая обсуждала с тобой какого-то Лакоффа и смотрела на тебя так, будто ты ей одновременно нравишься и бесишь.

— Да. Только она не знает.

— Не знает что?

— Что это я.

Пауза. Серёга смотрит на меня, и его лицо проходит несколько стадий — недоумение, осмысление, и наконец нечто среднее между жалостью и «ну ты и дебил».

— Объясни, — говорит он.

Я объясняю. Всё — фонарь, шлем, Плат, разговоры, её руку на моей ладони, как она не знает, что Байкер и Аксель — один человек. Говорю быстро, сбивчиво, как человек, который несколько дней держал всё в себе и наконец нашёл куда это вылить.

Серёга слушает. Не перебивает. Когда я заканчиваю, он сидит молча секунд десять, потом говорит:

— Ты дебил.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, но ты не знаешь, насколько ты дебил. Ты общаешься с девушкой как два разных человека. Она, возможно, влюбляется — в обоих. Или в одного, но не в того, кого ты хочешь. И когда она узнает — а она узнает, потому что они всегда узнают, — она почувствует себя обманутой. И будет права.

— Я не обманываю. Я просто...

— Молчишь. И чем дольше молчишь, тем хуже будет.

— Если я скажу сейчас, она уйдёт.

— Если скажешь позже, она уйдёт и не вернётся.

Логика Серёги безупречна, как всегда. Он не умен в академическом смысле — он не читал Лакоффа и не знает, кто такая Плат. Но у него есть то, чего нет у меня: способность видеть ситуацию без фильтров. Без романтики, без оправданий, без «но она держала мою руку, и звёзды, и обрыв». Он видит скелет, и скелет — кривой.

— Скажи ей, — говорит он. — Сегодня. Завтра. На этой неделе. Не тяни.

— А если она...

— Если она уйдёт, значит, ей нужен не ты, а тот, кого ты придумал. И лучше узнать это сейчас, чем через полгода.

Он прав. Я знаю, что он прав. И я знаю, что не сделаю то, что он советует, потому что я — трус. Не в обычном смысле, не в том, где люди боятся высоты или голубей (ладно, голубей я тоже боюсь). В том смысле, где человек боится увидеть в чужих глазах то, что он и так знает о себе. Что он — недостаточно. Что его жизнь — недостаточно. Что он, Алексей, без шлема и без комбинезона, в зазоре между Акселем и Байкером, — это парень, который работает на мойке и живёт в однушке с котом, и этого мало.

Приезжает первый клиент — чёрный «Камри», полный комплекс. Я беру шланг, и вода льётся по кузову, и я работаю, и тело двигается на автомате, а голова — в другом месте.