Sos Спасите от соседа

Глава 1

В субботу утром случилось эпохальное событие. С двумя сумками, тремя коробками и таким оптимизмом, который был совершенно не пропорционален происходящему, я въехала в свою первую собственную квартиру.

Сумки были тяжелые, коробки готовы были съехать друг с друга прямо на лестнице, лифта в пятиэтажке не было как явления природы, а ключ с первого раза не повернулся. Пришлось подергать, поднажать и произнести короткое слово, которое я никогда не произношу вслух в школе, потому что все-таки педагог.

Но дверь открылась, я вошла, встала посреди пустой однокомнатной квартиры на третьем этаже и сказала вслух:

– Моя прелесть.

Просто чтобы проверить, как звучит. Получилось неплохо.

Квартира оказалась немного меньше, чем на фотографиях в объявлении, это, честно говоря, универсальный закон для недвижимости и вообще для жизни. Я была готова к этому теоретически, но не совсем готова на практике.

Коридор был такой ширины, что с сумками пришлось заходить боком, кухня напоминала купе поезда, из которого убрали одну полку. А единственное окно в комнате задумчиво смотрело прямо на кирпичную стену соседнего дома, как будто изучало ее много лет и уже сделало все возможные выводы.

Зато своя.

Розетка в ванной не работала, это выяснилось в первые двадцать минут, когда фен отказался включаться, и вся моя концепция утренних сборов дала трещину. Окно на кухне открывалось только по особому алгоритму: сначала дернуть ручку вверх, потом ударить ладонью по раме снизу и одновременно сказать что-нибудь убедительное.

Этот способ я нашла опытным путем после четырех неудачных попыток и одного случайного возгласа, который, видимо, оказался достаточно убедительным. Батарея в комнате грела только с левой стороны и по ночам издавала утробные звуки, как будто внутри нее жил кто-то мелкий, недовольный и принципиально ночной.

Открыла новый блокнот, красивым почерком написала сверху «список дел» и после каждого пункта поставила восклицательный знак. Для боевого настроя.

Соседскую квартиру я изучила в первый же день, просто потому, что теперь это мой дом и я имею право знать, что происходит рядом. Дверь напротив, старый дерматин, тишина. Ни звуков, ни движения, ни запаха чужой еды из-за двери, ни случайных шагов за общей стеной. Только плотная и очень убедительная пустота с той стороны.

На всякий случай я приложила ухо к своей стене. Ничего. Тишина. После трех лет, проведенных в съемной комнате у хозяйки, которая приходила проверять мой холодильник с видом следователя прокуратуры, после года в общежитии на четверых и полугода на диване у подруги Тани эта тишина казалась мне почти неприличной роскошью.

Главное, чтобы так и оставалось.

Погладила стену ладонью, немного торжественно, немного глупо и пошла разбирать коробки.

Три дня были идеальными. Это единственное точное слово «идеальными», и я не собираюсь его менять. Я пела в душе во весь голос, не оглядываясь на жанр и здравый смысл: романсы, советская эстрада, прилипчивая поп-песня, которая засела у меня в голове еще в августе и, судя по всему, собиралась остаться там до пенсии.

Ходила по квартире в шерстяных носках с помпонами и коротких шортах и танцевала посреди кухни просто так, без всякой причины, потому что могла и хотела. Проверяла рефераты вслух, разговаривала с учебниками, спорила на странице триста семнадцатой.

И однажды (о, ужас!) в половине первого ночи съела полпачки овсяного печенья прямо у открытого холодильника, глядя в его освещенное нутро с видом человека, принимающего важное жизненное решение.

Никто не заходил проверить, как там холодильник. Никто не просил убавить музыку. Никто не интересовался, когда я приду и почему так поздно.

Вот она, взрослая жизнь. Наконец-то!

Тем временем в школе шла своя, отдельная война. 11 «Б» в этом году подобрался особенный, не в смысле умный, а в смысле самоуверенный, что при семнадцати годах часто одно и то же.

Они смотрели на меня с той специфической снисходительностью, с какой смотрят на человека, который старше их всего на шесть лет, но при этом стоит у доски с указкой и требует уважать причинно-следственные связи в истории.

Ворошилов был особым экземпляром, высокий, с ямочками на щеках и полным отсутствием педагогического пиетета, в понедельник он поднял руку и спросил, не хочет ли Мария Юрьевна объяснить ему Смутное время в кафе после занятий, потому что, видите ли, ему лучше усваивается материал в неформальной обстановке.

Класс засмеялся. Я посмотрела на Ворошилова долгим взглядом человека, за плечами которого педагогический университет и твердые представления о субординации.

– Ворошилов, – спокойно сказала, – Смутное время закончилось в 1613 году. У тебя есть шанс, что твое личное «Смутное время» закончится гораздо раньше, если ты откроешь параграф двадцать второй и перестанешь острить там, где нужно думать.

Класс снова засмеялся, но уже по-другому. Ворошилов открыл двадцать второй параграф и больше в этот день не проявлял инициативы.

Маленькая победа. Засчитаем в актив.

Шла домой в хорошем настроении, март, весна, смотрела на свое окно на третьем этаже, оно было темное, потому что я еще не успела зайти, и думала, что вот оно, начало нормальной жизни. Своя квартира, своя работа, своя батарея с характером и свое окно, которое открывается только после долгих уговоров. Все правильно, все по плану.

На четвертый день вечером я сидела на кухне, проверяла контрольные работы и тихо страдала над сочинением, в котором ученик написал, что Петр Первый «сильно модернизировал Россию и вообще старался изо всех сил». Сделала пометку на полях, налила себе чаю и в этот момент услышала какой-то звук.

Со стороны соседней квартиры.

Я замерла с кружкой в руке.

Подождала. Снова звук: негромкий, четкий, деловой. Кто-то передвигал что-то тяжелое. Методично, без лишнего шума, как будто у человека был особый план и он спокойно ему следовал.