Сосед, которого я ненавижу.

1.1. Пирог для соседа, которого я ненавижу

Мама поставила передо мной коробку с пирогом в семь вечера, когда жара ещё висела над кухней, кондиционер гудел над дверью, а я стояла у раковины и пыталась оттереть с тарелки засохшую карамель, потому что взрослая жизнь, как выяснилось, состояла из чужих долгов, липкой посуды и просьб, от которых хотелось разбить лоб о шкафчик.

— Отнеси Карен, — Мара подтолкнула коробку ближе ко мне и сразу отвела взгляд к окну, за которым виднелся соседский дом. — Она будет рада. Мы снова живём рядом, Лия, и мне хочется начать нормально.

Нормально.

Любимое слово взрослых, которые привыкли засовывать битое стекло под ковёр и ходить по нему босиком.

Я вытерла руки кухонным полотенцем и посмотрела на коробку. Белый картон, аккуратная ленточка, запах яблок и корицы. Почти мило, если забыть, что Карен Роуэн была матерью Джейка Роуэна, а Джейк Роуэн в детстве запирал меня в сарае, прятал мои вещи, кидал камешки в спину и называл коротышкой так часто, что это слово до сих пор царапало горло.

— Карен родила Джейка, — я ткнула пальцем в крышку коробки, будто там лежала улика. — На этом её вклад в мой психологический ущерб уже достаточный.

Мара опустила ладонь на край стола. Пальцы у неё были сухие, с тонкими царапинами у ногтей, и от этого злиться становилось труднее: она пришла после смены, ещё пахла больничным мылом, глаза держала открытыми из упрямства, а не из сил.

— Я прошу тебя отнести пирог, — её голос остался ровным, хотя плечи просели сильнее, — и вернуться домой. Разговаривать с Джейком тебя никто не заставляет.

— Он живёт там, мам. В доме. За дверью. Обычно люди, которым несут пирог, почему-то открывают.

Она провела пальцами по переносице, задержалась на секунду у брови и выдохнула в сторону окна.

— Лия.

Вот это её «Лия» всегда било точнее длинной лекции. После смерти папы она произносила моё имя именно так, когда хотела попросить меня выдержать ещё один день. После похорон бабушки — тоже. После переезда в этот дом — почти постоянно.

Я взяла коробку, потому что в нашем доме хватало настоящих проблем: счета под магнитом на холодильнике, мамина ночная смена, колледж, который я выбрала из-за цены и расстояния, бабушкина спальня с закрытой дверью. Война из-за пирога выглядела роскошью, а роскошь мы давно вычеркнули.

— Если он откроет дверь и снова назовёт меня коротышкой, — я подхватила ключи из керамической миски у входа в кухню, — я засуну ему этот пирог в рот вместе с коробкой.

Мара подняла глаза. В них мелькнула усталая улыбка.

— Постарайся без полиции в первый день.

— Посмотрим, как он себя поведёт.

Через пять минут я уже стояла на крыльце Роуэнов и понимала, что моя мать переоценила мою способность к мирному соседству.

Дом почти не изменился. Белая краска на перилах облупилась, у двери дерево потемнело вокруг ручки, на ступенях остались старые сколы, куда в детстве забивалась грязь после дождя. Под моими кедами скрипнула доска, и этот звук сразу вернул меня туда, где я была ниже, злее и хуже умела скрывать слёзы.

Да, я выросла. Теперь во мне сто пятьдесят восемь сантиметров злости. Джейк в детстве тоже оценил бы масштаб и обязательно сказал бы что-нибудь мерзкое.

Изнутри дома били басы. Кто-то смеялся в гостиной, звякнуло стекло, потом мужской голос крикнул что-то невнятное. У Джейка была компания. Конечно. Такие люди редко сидят одни в тишине, потому что тишина иногда заставляет вспомнить, кем ты был.

Я подняла руку и постучала.

Первый удар получился резким. Второй — громче. На третьем внутри щёлкнул замок.

Дверь открылась, и Джейк Роуэн появился на пороге в одном полотенце, потому что этот вечер явно решил добить меня с размахом.

Он был выше, чем я помнила. Шире в плечах. Спокойнее. Это сразу сделало всё хуже, потому что мальчишка из прошлого превратился в мужчину, который занимал дверной проём так уверенно, будто весь дом держался на его теле. Полотенце сидело низко на бёдрах. Вода стекала с тёмно-русых, почти чёрных волос по шее, проходила между ключицами и терялась ниже, там, куда мой взгляд падать совершенно не собирался и всё равно упал.

Я заметила это и тут же возненавидела себя за то, что заметила.

На левом предплечье у него чернел дракон. Татуировка обвивала руку от локтя до запястья, чешуя шла по коже плотно, грубо, как броня. В левом ухе — тонкое чёрное кольцо. Щетина затемняла челюсть. Глаза остались ярко-голубыми, только детская наглость в них стала тише и опаснее.

Сначала Джейк узнал моё лицо. Потом его взгляд прошёл по мне ниже: шея, старая футболка, грудь, талия, бёдра в джинсах. Он сделал это без спешки, без смущения, без малейшей попытки выглядеть приличным человеком.

Его рот дёрнулся.

— Я шлюху не заказывал.

Первая фраза — и девять лет расстояния сразу сдохли у меня под ногами.

Уши вспыхнули. Они всегда меня сдавали. Злость ещё собиралась в горле, а кожа уже выдавала всё наружу.

— Даже для мечты мелко, Роуэн. Мама просила передать пирог.

Я сунула коробку вперёд и специально держала её за нижние углы, чтобы наши пальцы не встретились. Джейк посмотрел на мои руки, потом на лицо, и я поняла: заметил. В детстве он всегда замечал, куда давить. Если я прятала дневник — находил дневник. Если делала вид, что прозвище меня не цепляет, — повторял его громче. Если пыталась уйти спокойно, догонял последней фразой.

Он взял коробку так, что его пальцы задели мои.

Коротко. Нарочно. Горячая кожа прошла по костяшкам, и у меня сжались пальцы, будто я схватилась за провод. Я отдёрнула руку слишком быстро.

Джейк это увидел. Конечно, увидел.

— Пирог, значит, — он опустил взгляд на крышку, но улыбка оставалась на мне.

— Поздравляю, ты распознал еду.

Он прислонился плечом к косяку и перекрыл половину дверного проёма. От него пахло душем, табаком, деревом и бензином. Последнее бесило особенно: запах гаража, грязных рук и парня, который явно вырос с уверенностью, что ему можно всё.