Сосед по креслу. Мы не можем делать такое в самолёте!

Глава 1. Оценка.

Тридцать лет — возраст, когда ты перестаешь удивляться, что твоя жизнь похожа на плохо написанный сценарий, но все еще надеешься, что в следующей сцене появится герой, который его перепишет. Даллас Таунсенд вцепилась в посадочный талон так сильно, что типографская краска отпечаталась на ее ладони. Восемь часов сорок пять минут. Рейс через океан. Собеседование, от которого зависела ее дальнейшая карьера, жизнь, возможно, наличие или отсутствие детей, а также общий вектор существования на ближайшие лет десять. Давление, которое она испытывала от этого, уже третий день дергало глаз и заставляло сжимать челюсти во сне — настолько сильно, что по утрам болели скулы.

И чертовы узкие брюки от Theory, которые, как она теперь понимала, были ошибкой. Она купила их в прошлом месяце в состоянии легкой паники после того, как прочитала статью о том, как правильно одеваться на собеседования в корпорации уровня «Палмер-Грей». В статье говорилось о «сдержанной элегантности». Даллас тогда подумала: «Я могу быть сдержанной. Могу быть элегантной». Она была идиоткой. Полной идиоткой, потому что в реальном мире, где нет глянцевых журналов с их идеальными советами, брюки впивались в талию с каждым вдохом, а белая шелковая блузка, которая, как ей казалось, выглядела достаточно дорого, чтобы ее не приняли за стажера, липла к спине от пота так, что казалось, будто она провела час в сауне, а не стояла в очереди на посадку.

Кондиционер в самолете работал на полную мощность, и воздух с шипением вырывался из вентиляционных отверстий над головой, но ее тело — предательское тело, которое, по-видимому, не получало служебных записок о том, что они участвуют в важном мероприятии, — выбрало этот момент, чтобы вспомнить, что оно вообще-то живое и, по правде говоря, очень, очень нервное. Она чувствовала, как под мышками собирается влага, и мысленно проклинала себя за то, что не купила тот дезодорант с пометкой «клиническая защита», который всегда видела в аптеке и всегда игнорировала, потому что он казался слишком серьезным для человека, который в обычной жизни проводит девяносто процентов времени в своей квартире в обнимку с ноутбуком.

Она остановилась у кресла 7B, проверила номер трижды — раз, два, три, потому что она была тем человеком, который перепроверяет все трижды, — и выдохнула. Место у прохода было свободно. Ее — у иллюминатора — уже занято. Конечно. Потому что вселенная решила, что сегодня она будет достаточно наказана тем, что ей придется провести почти девять часов в воздухе с незнакомцем, прижатым к ее левому бедру, и, видимо, решила добавить к этому испытанию неудобное кресло, где нужно будет перелезать через человека каждый раз, когда она захочет в туалет. А она захочет. Она всегда хотела в туалет, когда нервничала. Это был закон природы, такой же незыблемый, как закон всемирного тяготения.

Даллас подняла глаза и увидела незнакомца.

Он сидел у иллюминатора. Не смотрел на нее, смотрел в телефон. Но Даллас все равно успела рассмотреть все, что нужно. Расстегнутая рубашка. Белая, выглядит как хлопок. Две пуговицы, которых не хватало сверху, будто их оторвали специально — или он просто не потрудился их застегнуть, потому что ему было плевать, что кто-то подумает. Татуировка. Черные линии, извивающиеся от ключицы к плечу, исчезающие под тканью. Она не могла разобрать рисунок, но ей и не нужно было. Она уже знала, что это достаточно опасно. Знала, что такие мужчины не садятся рядом с такими женщинами, как она, в обычный вторник в обычном самолете в эконом-классе. Такие мужчины существуют только в книгах, которые она читала в три часа ночи, когда не могла уснуть из-за тревоги о том, что ее жизнь превращается в бесконечную череду дней, ничем не отличающихся друг от друга. Такие люди сидят в бизнесе, никак не в экономе. Ее овуляция, о которой она предпочла бы не думать в данный момент, прекрасно ей подкрикивала об этом.

Он поднял голову.

Серые холодные глаза. Оценивающие. Он смотрел на нее так, будто знал, что она только что думала о нем. В целом то был взгляд человека, который знает, что все думают о нем, и привык использовать это знание как оружие

— 7B? — спросил он.

Голос низкий и хрипловатый, будто он только что покурил — или только что проснулся, или только что занимался чем-то, что требовало хриплого, глубокого голоса.

Даллас кивнула. Слова застряли где-то между горлом и грудью, потому что она вдруг поняла: если он заговорит снова, она сорвет собеседование. Она будет думать о его руках. Крупных. С длинными пальцами. С венами, которые тянулись от запястья к локтю под закатанным рукавом. Она видела его руки, и ее мозг, который должен был прокручивать стратегию переговоров с советом директоров, переключился на нечто совершенно иное. На то, как эти руки выглядели бы на ее талии. На ее бедрах. В ее волосах. Она мысленно застонала. Это был новый низкий уровень контроля.

Он поднялся и уступил ей проход. По нему было видно, что его тело привыкло занимать пространство, заполнять его собой, будто он имел на это право. Широкие плечи, узкие бедра. Он был построен как атлет или как человек, который привык двигаться быстро и решительно.

Даллас протиснулась мимо него, стараясь не коснуться. Провалилась в кресло, прижала сумку к груди, как щит, и уставилась в иллюминатор. За окном солнце слепило, отражаясь от крыла самолета, и она прищурилась, чтобы не смотреть на отражение мужчины в стекле. Но она все равно видела его. Четкий профиль, темные волосы, падающие на лоб. Щетину — черт, он даже не побрился сегодня, а выглядел так, будто сошел с обложки журнала, который она никогда не купила бы в обычной жизни, потому что там всегда были слишком дорогие часы и слишком идеальные люди.