Соседи по шезлонгу

Глава 7. История Костаса и Людмилы

Утром Артем проснулся от странного, непривычного чувства — ему не хотелось смотреть на часы. Он лежал на узкой кровати в маленькой комнатке с побеленной известкой стеной и смотрел, как солнечный свет пробивается сквозь щель в деревянных ставнях, рисуя на полу золотую полосу. Где-то вдалеке кричал петух, и этот звук был таким древним, таким естественным, что Артем вдруг поймал себя на мысли, что не раздражается, а улыбается.

Он провел рукой по лицу, вспоминая вчерашний вечер. Танец. Ее руки на его плечах, ее смех. То, как она смотрела на него, когда он наконец перестал думать и просто двигался. Он чувствовал себя обнаженным — не физически, а эмоционально. Все его защиты, выстроенные годами, дали трещину. И самое странное — он не хотел их чинить.

Внизу уже слышались звуки жизни: звон посуды, приглушенный голос Костаса, напевающего какую-то мелодию, и тихий, женский смех. Людмила. Артем встал, умылся ледяной водой из кувшина, оделся и спустился вниз.

Вика сидела за столиком под оливами, где вчера гирлянды создавали волшебство, а сегодня солнце уже вовсю золотило скатерть. Перед ней стояла чашка кофе — такого густого и крепкого, что он казался почти черным, и тарелка с йогуртом, медом и свежим инжиром. Она не ела. Она смотрела на то, как утренний свет играет на листьях олив, и чувствовала внутри странную, звенящую тишину.

Вчерашний танец не выходил у неё из головы. Она помнила его руки на своей талии — сначала неуверенные, почти испуганные, потом все более крепкие. Помнила, как его серые глаза, обычно такие холодные и оценивающие, вдруг стали теплыми, почти беззащитными. Помнила, как он смотрел на нее, когда они кружились в последнем аккорде. В этом взгляде не было вызова, не было анализа. Было что-то другое. Что-то, отчего у нее до сих пор сжималось сердце.

— Кофе остынет. — Голос Людмилы вырвал ее из задумчивости. Художница стояла рядом, с чашкой в руке, и смотрела на нее с той же мягкой, понимающей улыбкой, что и вчера.

— Я задумалась, — призналась Вика, отодвигая стул, приглашая Людмилу сесть. — Простите.

— Не извиняйся, — Людмила опустилась на стул напротив. — Задумчивость — лучшее состояние для утра. Особенно после такого вечера. — Она сделала многозначительную паузу, и Вика почувствовала, как краснеет.

— Вы про танец?— смущённо спросила девушка.

— Я про взгляды, — мягко поправила Людмила. — Танец — это просто движение. А взгляды... взгляды говорят всё.

Вика опустила глаза в чашку, не зная, что ответить. Людмила не давила, просто пила свой кофе, наслаждаясь утром. В этот момент из дверей таверны вышел Артем. Он остановился на пороге, привычно сканируя обстановку, но когда его взгляд нашел Вику, он замер на секунду дольше, чем следовало. Их глаза встретились. И в этой встрече было то самое, о чем говорила Людмила: напряжение, узнавание, и что-то еще, хрупкое и невысказанное. Вика махнула рукой, приглашая его присоединиться. Он подошел, сел за стол, и какое-то время они просто пили кофе втроем, наслаждаясь утренней тишиной. Костас принес свежий хлеб, только что из печи, с хрустящей корочкой, и тарелку с маслинами.

— Завтрак для моих беглецов! — провозгласил он, ставя тарелки на стол. — Ешьте, набирайтесь сил. Сегодня у меня для вас особый день. Никаких маршрутов. Только море, солнце и, — он подмигнул, — хорошая компания.

После завтрака Людмила взяла свой этюдник и направилась к скамье под старой оливой, откуда открывался вид на долину. Вика, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, подошла к ней.

— Можно посмотреть? — спросила она, кивая на холст.

— Садись, — Людмила похлопала по скамье рядом с собой. — Я только начинаю. Будет скучно.

Но Вике не было скучно. Она смотрела, как под быстрыми, уверенными мазками Людмилы рождается пейзаж — не фотографическая копия, а ощущение утра: прохлада, золотой свет, тяжелая от росы трава.

— Вы давно здесь? — спросила Вика.

— Третье лето, — ответила Людмила, не отрываясь от холста. — Но знаешь... иногда кажется, что всю жизнь. — Она сделала паузу, смешала краски на палитре. — Я приехала сюда впервые пять лет назад. С разбитым сердцем и пустым чемоданом. Буквально. Я оставила в Москве всё — мужа, квартиру, работу. То есть не я оставила, — поправилась она, усмехнувшись. — Меня оставили. Сказали, что я слишком... сложная. Слишком погруженная в себя. Что с художницей жить невозможно.

Вика смотрела на Людмилу, на ее спокойное, умудренное лицо, и не могла представить, что эту женщину кто-то мог бросить.

— Я приехала сюда умирать, — продолжила Людмила, и от этой откровенности у Вики перехватило дыхание. — Не физически. Душевно. Я думала, что жизнь кончена, что любовь — это ошибка, что лучше быть одной и никому не доверять. Сняла комнатушку в соседней деревне, выходила к морю и плакала целыми днями. Пока однажды не забрела сюда. — Она кивнула в сторону таверны.— Костас кормил меня три недели бесплатно. Просто ставил тарелку и уходил. Не спрашивал, не жалел. Просто был рядом. А потом... потом я увидела, как он смотрит на закат. Каждый вечер, в одно и то же время. Он выходил на этот двор, садился на эту скамью и просто смотрел. Десять минут. Ничего не делал, не говорил. Просто смотрел.

Людмила отложила кисть и повернулась к Вике. В ее глазах стояла та же глубина, что и в глазах Костаса вчера вечером.

— И я поняла: этот человек знает что-то, чего не знаю я. Он не бежит от тишины. Он в ней живет. И тогда я перестала бежать.

— И что было дальше? — тихо спросила Вика.

— Дальше я медленно приходила в себя, — улыбнулась Людмила. — Очень медленно. Мы говорили. О еде, о погоде, о рыбаках. Потом он показал мне тропинку к часовне на скале. Потом я показала ему свои рисунки. Потом... потом однажды вечером он взял мою руку и просто держал. Два часа. Пока не стемнело. Мы не сказали ни слова. Просто сидели и смотрели на звезды. — Она вздохнула, и в этом вздохе была вся глубина прожитого. — Десять лет дружбы, Вика. Десять лет, прежде чем мы оба признались, что это — любовь. Не страсть, не безумие. А что-то гораздо более прочное. Тихая, глубокая вода, в которой можно утонуть и не бояться.