Созданные (сборник)

Картина Первая

Отец всегда говорил “Вдохновение - это как любовь. Оно поглощает тебя полностью и не дает покоя”. Я не придавал никакого значения этой фразе, ведь сам отец “вдохновлялся” каждой своей натурщицей. Мне было пятнадцать, когда я понял - не одна женщина в мире не сможет “вдохновить” меня. Определенно это был юношеский максимализм и не самый хороший пример отца с его пассиями. Сидя на верхних ступенях лестницы в его студии и наблюдая за работой отца, я делал наброски в альбоме. Если отец воспевал женскую красоту, я же ее уродовал. Его картины и скульптуры всегда были наполнены светом и легкостью, он изображал только женщин: юных, взрослых, пожилых - все они были прекрасны. Из под моей же руки эти образы выходили сюрреалистичными и никак не тянули на романтичность. Я хотел изображать души, обличать самое порочное и самое скрытое.

Я искал себя, свой стиль, а отец смотря на эти картины только молчал и говорил, что у меня просто нет Музы. А я и не стремился ее искать.

Время шло, жизнь моя шла степенно: статус и состоятельность отца обеспечивала мне безбедную и свободную юность. После школы я ходил на уроки живописи, посещал мастер классы современных художников, ходил на выставки. Я буквально купался в творческой среде.

В таком спокойствии прошел еще один год, и вот я все так же сижу на ступеньках в студии отца. Он рисует с натуры очередную Музу, в этот раз могу отметить… Она действительно неплоха: видимо ей только-только исполнилось двадцать, светлая кожа с персиковым отливом, румянец на по детски пухлых щечках, мягкие изгибы тела, пышные формы, кудрявая рыжая шевелюра как ореол покрывает ее голову, пухлые ( явно свои) губы и озорной огонек в зеленых глазах. И на ней не было ничего, кувшин с имитацией текущей воды не в счет. Отец уже заканчивал работу, а я свой набросок. Вот только на моем листе эта прекрасная рыжеволосая бестия вместо кувшина держала свою голову, а кудри не пушились в кокетливом беспорядке, а извивались как змеи медузы Горгоны.

Спустя еще несколько минут девушка покинула студию, бросив беглый взгляд на меня с пренебрежением. Оно и понятно, я был абсолютно антиподом отца. Отец всегда был в хорошей форме и даже в свои сорок выглядел не старше тридцати пяти, возраст ему придавала только легкая небритость или борода, но на его популярность это не влияло. Черные густые волосы до плеч с легкой волной, такие же черные широкие брови и светло- голубые глаза, которые ярко контрастировали с темными волосами и оливковой кожей. Правильные черты лица и по-гречески благородная горбинке.

Я же… Я же подросток шестнадцати лет, долговязый ,конопатый, бледный, темно-рыжие непослушные волосы, вечно лезущие в глаза и карие глаза. Единственное что читалось во мне от отца - черты лица, а все остальное мамино. Но это только со слов.

Воспоминания о матери почти стерлись. Она ушла, когда мне было три года. Отец никогда не говорил куда и зачем она ушла, не говорил ни хорошего ни плохого. Все разговоры о ней были сухими и лишены деталей. В детстве я еще делал попытки разузнать о ней, найти фотографии, записи в доме, но все будто стерли и вычистили. Вывели как плесень.

Время неумолимо шло вперед и вот на пороге мое семнадцатилетние. В этот день мы как обычно с отцом были в его студии. Сегодня он не приглашал натурщиц, только проводил рутинные работы: подготавливал холсты грунтом, натягивал их на подрамники и упорядочивал свежие работы.

- Буквально еще двадцать минут и мы пойдем. - Сказал отец, вытирая руки тряпкой. Я только кивнул, но не сдвинулся с места. Мне и собирать нечего, только сидеть в ожидании отца. На вечер у нас был забронирован столик в тихом семейном ресторанчике недалеко от нашего дома. Никакого пышного торжества в честь меня не планировалось и приглашать мне было некого.

Друзей у меня было не много, да что скрывать, слово “друг” - я мог применить разве что к своему коту. Папино имя как прокладывало мне дорогу в будущее, так же мастерски отсекало от меня ровесников. С их стороны я казался напыщенным и смотрящим свысока папенькиным сынком, который рисует мазню. Отчасти так и было, я достаточно высокий.

Раздался легкий стук в дверь. Не дожидаясь просьбы отца, я уже шел открывать. Кого там нелегкая принесла… Первое что я увидел приоткрыв дверь - белый цвет. Поток белого как мел цвета, заполняющий пространство.. На пороге стояла девушка. От неожиданности я чуть не споткнулся, впуская гостью, невнятно бормоча что-то на подобие “Заходите”. Девушка словно плыла в студию, длинный подол платья полностью скрывал ноги, только ритмичное постукивание каблуков при каждом шаге отдавались по мраморному полу.

- О, Габриэль! Чем обязан? - Отец расплылся в своей привычной улыбке, которая сразу располагала любую особу женского пола.

- Томас, я к вам с одной интересной вещью. - Только теперь я решился оторвать взгляд от пола, девушка держала в руке небольшой чертежный футляр. Он выглядел совсем не презентабельно, выбивался из идеального образа обладательницы: потертый, местами облупившиеся кожа, когда-тот черный цвет походил больше на грязь.

От “Белоснежки” шла на удивление холодная и отстраненная аура. Я решился посмотреть на ее лицо. Я каждый день смотрел на разные женские лица: в студии, на улице, на учебе, но такое лицо я видел впервые…

Ее словно отлили из фарфора: миндалевидные глаза похожие на лисьи, обрамленные светлыми ресницами, точеные скулы, вытянутое лицо, тонкий нос и такие же тонкие губы подчеркнутые красной помадой. Пожалуй это был единственный цветной акцент. Длинные волосы переливались холодным бондом, таким же холодным был весь ее наряд: белое струящееся атласное платье в пол на тонких лямках, не облегало но и не скрывало точеной фигуры, на плечи накинут простой белый пиджак, на ногтях ни намека на лак. Рассматривая “статую”, глаз зацепился на тонкую цепочку на шее, украшало которую замысловатая подвеска, с красным камнем. Второе цветное пятно. Не знаю как я выглядел со стороны, но стоило мне пересечься с взглядом с ней ,на удивление ее глаза не были холодны. Она слегка прищурила глаза и обратилась в отцу, попутно открывая футляр.