Созвездие Эйвери. В логове врага

Глава 2

Едва шаги за дверью стихли, я резко выдохнула, с трудом подавила всхлип и осмотрелась. Истерика мне сейчас поможет меньше всего.

Сумрак камеры развеивало лишь скупое пламя свечи, которую глава полиции оставил в углу комнаты. И которая стремительно догорала. Слишком стремительно…

Бледно-оранжевый с голубым ободком язычок нервно танцевал, отбрасывая на влажные, словно даже липкие стены странные, призрачные тени.

Я прищурилась, стараясь разглядеть противоположную стену и едва не поморщилась. По серой каменной кладке ползла густая, похожая на слизь, капелька. Да и запах тут царил омерзительный. Пахло затхлостью, плесенью и... гнилью.

Очевидно, меня привели в какое-то подземелье. Куда именно - этого я не знала, поскольку тащили меня сюда с завязанными глазами.

Поморщилась. Во рту всё еще было горько от какого-то пойла, которое в меня влили. Что-то травяное, удивительно мерзкое, едкое... Я судорожно сглотнула, пытаясь побороть тошноту.

Потом прислушалась, стараясь уловить хоть какие-то звуки... может, я смогу услышать других заключённых?

- Эй? - робко позвала. Потом несколько громче и увереннее. - Эээййй!!!

Но ответа не последовало. Меня окружала тишина. Гулкая, тяжелая. Как земля на могиле.

Бросила отчаянный взгляд на стремительно оплывающий, точно плачущий горькими слезами, воск свечи. Еще пару минут, и к гробовой тишине добавится такая же гробовая темнота. И часы мучительного безвременья. Безвременья, полного ожидания мучений, пыток и позора.

А всё потому, что я... эйвери.

Меня зовут Лира Дэнс, и я из рода эйвери. Из рода прокаженных. Тех, кого в нашем государстве ненавидят, боятся, преследуют. А если поймают, то... отправляют в место, откуда еще никто не возвращался.

В место, носящее леденящее душу название: Аушванг.

По словам Святой Инквизиции, всё это делается для того, чтобы обезопасить общество от черной магии, которой мы, якобы, владеем. И, с другой стороны, чтобы попытаться вылечить нас от скверны, текущей в нашей крови. Вот только никто еще не видел ни одного излеченного... Люди, попавшие в руки инквизиции, просто исчезают. Навечно.

Или погибают от рук озверевшей от страха толпы...

Как мои родители.

Я до сих помню тот кошмарный день, когда случился погром, разделивший мою жизнь на "до" и "после". Один из самых крупных за всю историю нашей империи.

Гонения на эйвери вспыхнули сразу во многих городах. Обезумевшие жители, напуганные длительной засухой, повлёкшей за собой гибель урожая, скота, а также эпидемией лихорадки, выкосившей многие деревни, ринулись крушить и убивать. Убивать тех, кто, по мнению святой инквизиции, был повинен в череде неудач, постигших наше государство. То есть нас, эйвери.

Мы тогда жили с родителями и моим младшим братом в деревне. Вели маленькое, но вполне обеспечивающее нас пропитанием хозяйство.

У нас был чудесный, чистый, уютный домик, с десяток кур и гусей, а еще две коровы - Питти и Митти. Отношения с соседями были мирными, их можно было даже назвать теплыми. Моя мама обладала целительским даром, - как, впрочем, многие женщины из нашего рода - и когда началась эпидемия, ей удалось спасти далеко не одну жизнь. А еще мы делились с соседями продуктами. Поскольку наших кур, гусей и коровок болезни миновали, а наши поля не высохли. Может, потому что мы вкладывали в своё хозяйство не только силы, но и любовь?

Как бы там ни было, но именно этот факт окончательно убедил наших соседей в том, что это наш род повинен в бедствиях, а нас защищает сам дьявол. И когда инквизиция выпустила манифест о том, что все оставшиеся эйвери должны быть незамедлительно пойманы и доставлены в Айшванг, дабы остановить засуху и болезни, обезумевшие от страха и бессилия перед природными стихиями люди бросились в бой...

Сначала они сожгли наш дом. Потом убили наших гусей и кур. Они зарезали наших коровок. А потом... потом они выволокли во двор моих родителей, моего братика и принялись избивать их. Руками, ногами, палками, камнями.

Мне чудом удалось сбежать и спрятаться в густой листве растущих на опушке леса кустов. И я, захлёбываясь от бессильных рыданий, смотрела, как озверевшая толпа убивает моих близких. Смотрела, испытывая нестерпимую боль. Такую нестерпимую, какую только может испытывать пятилетний ребенок. Но, в то же время, я не могла отвести взгляд от страшной картины. Как ни старалась. Пока...

- Идём со мной, быстро...

Чья-то рука крепко схватила меня за плечо. Я испуганно обернулась и увидела нависающее надо мной худое, бледное, бородатое лицо. С трудом пробившись сквозь мутную пелену слёз, я узнала местного кузнеца, Золмана Брасло.

Моя мама не далее, как на прошлой неделе выходила его жену Лайму, милую, полную женщину с неизменной улыбкой на круглом лице и очаровательными ямочками на пухленьких щечках.

Детей у четы Брасло не было, как они ни старались. А потому они всячески привечали соседских ребятишек, одаривая их то сладкими пирожками, то выкованными из остатков железа фигурками зверюшек и птичек. У меня тоже была такая фигурка. Маленькая синичка с нежными перышками, подаренная мне вечно хмурым, но от этого не менее добрым Золманом. Вот только осталась эта синичка в сожженном дотла доме...

- Идём! - с нажимом поторопил меня кузнец. И видя, что я не в состоянии пошевелиться, решительно сгреб меня в охапку и торопливо потащил прочь.

Они спрятали меня в подполе и держали там, пока всё не закончилось. Эти две недели показались мне целой вечностью. Темной, наполненной леденящим страхом и ожиданием расправы, грызущими душу сомнениями и удушающей, почти лишающей жизни скорбью. Черной, густой, едкой - как дым от пожара.

А когда погром завершился, и Святая Инквизиция, забрав выживших эйвери, наконец, покинула нашу деревню, Золман и Лайма собрали свои скудные пожитки и уехали. В далёкий, далёкий городок. Где никто не знал, что у четы Брасло никогда не было детей. Ведь теперь у них появилась дочь... А я официально стала Лирой Брасло.