Созвездие Эйвери. В логове врага

Глава 6

Язычок пламени судорожно дернулся, точно в агонии, и... отчаянно вспыхнув, сдох.

А я погрузилась в чернильную темноту, в которой не было ни верха, ни низа, ни часов, ни минут, ни секунд. Ничего. Только мои мысли... Мои отчаянные, беспорядочные, рвущиеся во все стороны и топчущие друг друга мысли.

Что мне делать? Как поступить? Что меня ждёт? И...

В голове взорвался вулкан!

И что будет с Золманом и Лаймой?!

От одной мысли о том, что с ними может что-то произойти, я задергалась, забарахталась. Тело отчаянно извивалось, инстинктивно пытаясь высвободиться из пут. Но тщетно. Веревки были крепкими, а узлы стальными. Видимо, у того, кто их завязывал, было много опыта.

Через несколько минут, совершенно обессилев, моё тело сдалось, вяло повиснув на стуле. А по щекам потекли слёзы.

Милый Золман... В темноте передо мной предстало его худое лицо, с вечной хмурой морщинкой на переносице и кустистыми бровями, прячущими удивительно добрые, мягкие глаза. А еще его мозолистые руки, с грубоватой лаской гладящие меня по голове. Он всегда стеснялся любых проявлений нежности...

А Лайма... Пухленькая, звонкоголосая хохотушка. Абсолютная противоположность своему внешне мрачному и замкнутому супругу. Она готова была обнимать всех вокруг, она готова была зацеловать всех ребятишек, до которых только дотягивались ее мягкие, полные руки.

Сколько времени пройдёт, прежде чем Герман Рихтер выяснит, кто мои родители? Прежде чем найдёт их? А ведь они, возможно, сами явятся в полицейское отделение, не дождавшись меня?

Я глухо застонала.

Что этот подонок сделает с ними? Арестует? Обвинит в сокрытии эйвери? Передаст инквизиторам?

Неужели сейчас, после стольких лет осторожности и скрытности, когда мы уже почти перестали бояться, все наши мечты рухнут?

И всё из-за меня!!! Из-за того, что моя чертова магия проявилась в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время!!!

Хотя...

Перед глазами вновь предстало бледное, безжизненное лицо мальчугана. И кровь, хлещущая из страшной раны.

Разве у меня был выбор? И разве не гадко жалеть о том, что я спасла жизнь ребенка? Вот только, скорее всего, ценой собственной жизни... И, возможно, ценой жизни своих близких.

Боже, как же всё сложно в этом мире!!! Как понять, что правильно, а что нет?!

Я отчаянно затрясла головой.

А ведь всё складывалось так удачно! Еще годик-два, и у нас был бы маленький домик на краю леса. Мы даже уже присмотрели подходящее местечко. Тихое, уединённое. И наших накоплений хватило бы не только на жильё, но и на относительно безбедную, пусть и скромную жизнь на много лет вперед.

Я бы продолжала работать в доме Минны, а всё свободное время проводила бы в лесу.

Друзей у меня, кроме белокурой дочки хозяев, не было. Да и то, какая дружба может быть с прислугой? А в остальном - я чуралась сверстников, будучи с детства замкнутым и очень робким ребенком. Я, честно, не знала, о чём с ними говорить. Птицы и звери, цветы и деревья их не интересовали, как и книги. И потому вскоре я прекратила все попытки завести приятелей своего возраста. Мне было гораздо проще и приятнее общаться с родителями и с некоторыми взрослыми - к примеру, с тем же господином Таларисом.

Меня ждала спокойная, уединённая и безмятежная жизнь.

И... блинный пирог с заварным кремом!

Перед внутренним взором предстала залитая золотистым светом кухня и пухлые руки Лаймы, ловкими, умелыми движениями переворачивающие на сковородке зарумянившийся блин. Ее румяное, улыбающееся, позолоченное солнечными бликами лицо. Ее большие, серые глаза, с нежным укором глядящие на меня. Губы, складывающиеся в вечное: Вот же непоседа!

И большая миска с густым, светло-бежевым кремом...

Почему-то мысль о треклятом торте, который я никогда не попробую, оказалась последней каплей. Я дернулась, в груди нещадно закололо. И я, не выдержав этой пронзительной, нестерпимой боли, громко зарыдала.

Слёзы катились по щекам, по шее, лились за ворот, на котором, точно цепляясь из последних сил, висели жалкие лоскуты когда-то чудесного пиона. Но я не замечала ничего. Тело сводило в судорогах, глаза затянуло мутной пеленой. А боль, раскалённой спицей пронзающая моё сердце, всё никак не желала утихать.

Я не знаю, сколько прошло. Темнота съедала ощущение времени... Несколько минут? Или, может, часов?

Внезапно за дверью раздался негромкий шорох. Я медленно подняла голову, повернула ее в сторону выхода. Хотя, зачем? Всё равно не видно ни зги.

За дверью снова что-то закопошилось. Затем звякнула связка ключей... а еще через несколько секунд брякнула замочная скважина, и послышался натужный лязг поворачивающегося замка.

Ну всё. За мной пришли. Конец...

Сердце сжалось в болезненном ожидании.

Слишком быстро наступило утро. Слишком! А ведь я даже не успела принять решение, как мне поступить?

Хотя... Разве у меня есть выбор? Всё, так или иначе, закончится моей скорой смертью. Тут или в Аушванге - это уже не столь существенно.

Существенно лишь то, как я умру - с достоинством, уважая себя, или же жалкой, опороченной и валяющейся в ногах своего палача, выпрашивая еще хоть денек жизни. Нет, не жизни. Скорее, ада.

Я тряхнула головой и упрямо сжала зубы.

Ну уж нет. Живой я ему не дамся. Живой он меня не получит.