Созвездие кошки

Глава 4. Сорванная маска

Спортзал гудит, наполненный тяжёлым дыханием и лязгом железа. Ева стоит перед козлом — деревянным зверем с облезлой кожей, немым свидетелем тысяч прыжков и падений. Ей нужно показать, как через него прыгать, продемонстрировать мастер-класс жителям приюта. Но его спина, потёртая до блеска, кажется горной грядой, непреодолимой и насмешливой.

Она разбегается, но ноги предают её, будто отказываясь участвовать. Вместо полёта — рывок в пустоту. Ева с гулким стуком садится на козла, и на миг всё вокруг замирает. Мужчины ахают хором, их шипение — змеиный хор, обвивающий её шею: «Бедняга, яйца-то целы?».

Она застывает. Ничего не болит, но внутри — ураган стыда. Ева поздно понимает: надо кривить лицо, хвататься за пах, изображать агонию. Её гримаса запаздывает, она как плохой актёр в дешёвой пьесе.

Смешки прорываются сквозь зубы зрителей, а Ева, поднимаясь, ловит в зеркале своё отражение — мальчика с глазами испуганной лани. Кто-то хлопает её по плечу, шутя о «боевом крещении». А сама она про себя подытоживает, что с козлом они не товарищи и лучше уж продемонстрировать что-то другое.

***

Ночью, в безлюдной тишине, Ева стоит под горячими струями, смывая с кожи остатки чужого имени. Вода стекает по её худым плечам. Пар, густой как молоко, заполняет душевую, превращая кафельные стены в размытые пятна.

Она выходит, оборачиваясь полотенцем, которое приятно пахнет порошком. В этот момент дверь скрипит, впуская Рейвена. Его чёрные волосы контрастируют со светлыми стенами, а глаза останавливаются на ней. Ева отшатывается, полотно на груди съезжает, обнажая шрам на ключице — след от падения с крыши. Она не может поверить, что глубокой ночью кому-то потребовался душ.

— И зачем ты притворялась мальчиком? — его голос режет пар, будто нож масло.

Ева вжимается в холодную стену кабинки.

— Думаешь, с внешностью маленькой девочки легко выживать на улице? — выдыхает она, и слова падают между ними, как осенние листья.

Рейвен молча разворачивается, его силуэт растворяется в пару, оставляя после себя лишь хлопок двери. Ева дрожит — не от холода, а от понимания: маска сорвана.

Она одевается дрожащими руками. Свитер натягивается криво, швы кусают кожу. В комнате хватает рюкзак, швыряя внутрь все свои вещи, надевает куртку. Теперь её выгонят, так что лучше уйти сразу самой. Слёзы — солёные, едкие — жгут глаза, но она давит их кулаками: «Сама виновата. Солгала им».

Коридор тянется, словно тоннель в забытье. Ева крадётся к выходу, её шаги — лёгкие, как у кошки, готовой к прыжку. Ручка двери холодная, точно металл детдомовских решёток.

— Ты куда? — голос Лилит мягкий, но останавливает, как барьер.

Ева замирает у порога.

— Ты знаешь… — говорит Лилит, приближаясь. Её тень накрывает Еву, как одеяло. — Здесь многие начинают с лжи.

Ева оборачивается. В руках Лилит — чёрный парик, оставленный Евой в душевой.

— Рейвен принёс. Сказал, что ты обронила, — в её глазах нет осуждения.

— Я… — голос Евы трещит, превращаясь в детский. — Я не хотела…

— Знаю, — Лилит кладёт руку ей на плечо. — Ты хотела выжить.

Слёзы прорываются сквозь плотину, горячие, как расплавленный свинец. Лилит обнимает Еву за дрожащие плечи.

— Здесь можно быть собой, — шепчет она, и эти слова — ключ, открывающий клетку в груди.

***

Суп течёт из половника густой янтарной рекой, пар поднимается волнами, застилая лицо Евы дымкой. Она уже не чувствует запаха лука и лаврового листа — только кислоту усталости на языке. Очередь тянется вдоль стола, как змея, жаждущая тепла: потрескавшиеся ладони, глаза, выцветшие от безнадёги, рты, повторяющие одно и то же: «Спасибо».

— А где Женя-то? — старуха в платке, узоры которого стёрлись до дыр, тычет пальцем в её грудь. — Неделю он тут был, красивый такой…

Ложка замирает над кастрюлей. Капля бульона падает на стол и расплывается.

— Родители забрали, — выдавливает Ева в который раз. — Теперь я за него.

Старуха хмыкает, протягивая миску. В её взгляде — осколки подозрения, но голод сильнее.

— Ну ладно… С мальчиками нынче всё как с нормальными людьми — то есть, нету.

Суп разливается, ложка стучит о край посуды, отсчитывая секунды. Каждое «спасибо» — укол под кожу. Ева ловит себя на том, что всё ещё копирует мальчишеские жесты: резкий взмах половником, чуть грубоватый кивок. Тело научилось лгать без её воли.

Мужчина с бородой, в которой застряли крошки прошлых обедов, присвистывает:

— Да ты, девчонка, кислая какая-то, как этот суп. Парня, что ли, нету?

Смешок прокатывается по очереди. Ева бросает в его миску сухарь с такой силой, что брызги летят на рукав.

— Девчонки умнее, — цедит она. — Вас тут кормить.

Очередь оживает, перешёптывания ползут, как муравьи по земле.

К концу смены руки дрожат от тяжести половника. Ева смотрит на своё отражение в потускневшей кастрюле: с губ сдёрнута улыбка, как старая краска.

В подсобке, где пахнет тряпьём и сыростью, она снимает почти прозрачную шапочку-берет. Волосы, спрессованные в жирные пряди, падают на лоб. В кармане — смятая записка Аннабель, которую она не решается выбросить.

— Родители забрали, — шепчет Ева в пустоту, и эхо возвращает голос, который уже не кажется чужим. Сколько ещё раз придётся повторить эту ложь, прежде чем она станет правдой?

***

Дверь приюта распахивается с громким стуком, впуская холодный воздух и полицейского в форме, которая сидит на нём, как вторая кожа. Его глаза гуляют по людям вокруг.

Ева тут же бросается в офис и хочет сказать Лилит, что пришла какая-то проверка, но полицейский уже заходит следом за ней, и Ева прячется за спиной Лилит, как за каменной стеной. Сапоги полицейского гулко стучат по полу.

— Кто эта девочка? — он указывает на Еву, которая съёживается, пытаясь стать невидимкой. — Мне поступили сведения, что у вас может скрываться беглянка из детского дома.