Созвездие кошки

Глава 15. Пробуждение

Ева приходит в себя медленно, как будто выныривает из глубокой воды, где темнота обнимала её слишком долго. Её тело не слушается, каждая мышца ноет, всё пульсирует, и она с трудом осознаёт, что лежит на кровати в больничной палате. Белые стены слепят, запах антисептика режет нос, а слабый гул лампы над головой звучит, как далёкий ветер. Она пытается пошевелиться, но руки дрожат.

Рядом сидит Рейвен, его беспокойный взгляд внимательно следит за ней. Он молча подкладывает под её спину подушку, помогая сесть, и Ева чувствует его холодные пальцы на своей коже.

— Пить… — шепчет она, пересохшие губы едва шевелятся, язык прилипает к нёбу. — Хочу… пить…

Рейвен молча наливает воду в стакан. Ева хватает стакан дрожащими руками и жадно выпивает, часть воды стекает по подбородку, но облегчения нет. Жажда не уходит — она жжёт горло, словно неугасающий огонь.

— Ещё, — просит она, протягивая пустой стакан.

Рейвен наливает снова. Ева выпивает второй стакан залпом, но ощущение не меняется. Жажда остаётся, голодная и неутолимая, как зверь, проснувшийся внутри неё.

— Почему… почему я всё ещё хочу пить? — её голос дрожит, в глазах появляется тревога. — Жажда не стала меньше.

Ионна и Агата стоят у двери, их лица напряжены, они переглядываются, словно знают что-то, чего Ева пока не понимает. Айзек открывает рот, чтобы заговорить, но Рейвен опережает его:

— Ты… ты теперь вампир, Ева.

Слова звучат тяжело, как удар под дых. Ева смотрит на него с недоумением, её зрачки расширяются от ужаса и внезапного осознания. В её голове вспыхивают обрывки воспоминаний — переулок, боль, самолёт в небе. Всё складывается в страшную картину. Лицо Евы искажается от разочарования, сердце сжимается от страха. Она понимает: её прежняя жизнь закончилась, а жажда в горле — это не просто жажда, а вечный голод, от которого ей теперь не избавиться.

Дверь палаты скрипит, и входит медсестра. В руках у неё — пакет с темно-красной жидкостью и трубочка, тонкая, как соломинка для сока. Она кладёт их на тумбочку рядом с кроватью Евы, не говоря ни слова, и уходит, оставляя за собой лишь запах антисептика.

Ева смотрит на пакет, взгляд прикован к густой жидкости, что колышется внутри, как живое существо. Её горло сжимается, жажда скребётся внутри, но в груди — буря. Она поднимает глаза на Ионну, Агату, Айзека и Рейвена, что стоят рядом, их лица выражают тревогу и ожидание.

— Оставьте меня одну, — просит Ева, голос хрипит, как ветер в пустом переулке, слабый, но твёрдый.

Они переглядываются, но уходят, шаги их стихают за дверью, и Ева остаётся наедине с тишиной. Она встаёт, тело дрожит, но слушается, делает шаг, потом другой, аккуратно, словно пробует лёд под ногами, и удивляется, как легко она держится на ногах после всего. Но грусть никуда не уходит. Она возвращается на кровать и ложится лицом к окну, пытаясь сбежать от реальности в этот унылый зимний пейзаж, отвлечься.

Проходит не так много времени, когда дверь открывается, и в палату входит Рейвен. Его присутствие ощущается сразу — тень от фигуры ложится на пол, длинная и мрачная. Он подходит к кровати и смотрит на Еву, его голос звучит ровно, но в нём чувствуется холодная уверенность:

— Тебе нужно пить кровь. Ты теперь вампир.

Ева не поворачивается к нему. Её ответ звучит глухо, почти безжизненно:

— Я не вампир. Не буду.

Рейвен не отвечает. Вместо этого он делает шаг ближе, берёт пакет с кровью с тумбочки и открывает его. Ева напрягается, боковым зрением следит за его движениями. Видит, как он подносит пакет к своему рту, а затем закрывает его и кладёт обратно. Она не понимает этого действия, но если он хочет пить — пусть берёт, ей не жалко, всё равно она это пить не будет.

Дальше всё происходит слишком быстро, неожиданно. Рейвен хватает Еву за плечи, резко разворачивает к себе и прижимает свои губы к её губам. Тёплая, солоноватая жидкость вливается в её рот. Ева замирает в шоке, её глаза расширяются, и она машинально глотает. К её удивлению, кровь не вызывает в ней отвращение, а мучительная жажда, которую она пыталась игнорировать, немного отступает, словно тело само принимает то, что она отрицает.

Оттолкнув его, Ева замахивается, чтобы дать пощёчину, но Рейвен с лёгкостью ловит её запястье. В голове крутятся мысли совершенно не к месту. Она думает о том, что он украл её первый поцелуй, чтобы влить эту проклятую кровь. Как он посмел? Это было её, а он забрал это, как будто имел право. Обида и гнев сжигают её изнутри, и она выдыхает, голос дрожит от эмоций:

— Я выпью кровь, если ты больше не будешь меня целовать. И оставишь меня одну!

Рейвен смотрит на неё, его взгляд темнеет, но он молча кивает. Отпустив её руку, он разворачивается и выходит из палаты. Ева снова остаётся одна, в груди бушует смесь гнева, обиды и странного, почти неуловимого облегчения. На тумбочке лежит красный пакет — символ её новой реальности, от которой она больше не может отвернуться.

Пальцы сжимаются в кулаки. «Это не я. Я не хочу быть такой», — думает она, но жажда шепчет громче, зовёт, как звёзды, что манили её с Аннабель. Со скрежетом, как будто ломает себя, Ева садится на кровати, скрип пружин режет тишину. Она берёт трубочку и дрожащими руками вставляет её в пакет — также, как видела у Агаты в тот день, когда застала её в донорском пункте. Сердце стучит барабаном. Ева подносит трубочку к губам и делает первый глоток.

Кровь течёт по языку, тёплая, густая, с привкусом железа и чего-то живого. Её глаза закрываются, слёзы катятся по щекам, горячие, как звёзды, что падают с неба. Она ненавидит себя за это — за то, что теперь она одна из них, за то, что её мечты о свободе стали клеткой из вен и клыков. Но вкус… вкус ей нравится, и это страшнее всего. Ощущения приходят следом — сила, что растекается по телу, как солнечный свет по траве, ясность, что прорезает туман в голове. Ева пьёт, слёзы смешиваются с каплями крови на губах, и она думает: «Я не хочу этого. Но почему это кажется таким… правильным?»