Созвездие кошки

Глава 17. Возвращение

Утро стучится в окно солнечными зайчиками. Ева рисует крестик в календаре — толстый, с размаха, перечёркивает очередной день в ожидании. Красный круг вокруг даты «11 июня» кажется ярче на фоне серых чисел. Две недели. Ещё всего лишь четырнадцать дней и она станет совершеннолетней.

На выходе из приюта Ева видит Агату, она стоит у дверей, поправляя ободок. Но внимание Евы привлекает волонтёр Лиам, который подходит к Агате с улыбкой, широкой и тёплой. Он что-то говорит, его голос звенит от энтузиазма, и Ева не может сдержать улыбки.

Когда они отходят от приюта, шагая по тротуару, где лужи блестят под солнцем, Ева наклоняется к Агате и шепчет:

— Лиам на тебя так смотрит… как ретривер на хозяйку. Ты ему явно нравишься.

Агата фыркает, её нос морщится, как у кошки, которой предложили сухой корм вместо мокрого.

— Да ну, брось, — отмахивается она, но её щёки чуть розовеют, выдавая смущение. Потом она хитро прищуривается и смотрит на Еву. — А что между тобой и Рейвеном? Вы теперь пара?

Ева на мгновение замирает, шаги замедляются. Этот вопрос — камень, брошенный в её мысли. Она задумывается, глядя на свои кроссовки, что шлёпают по асфальту.

— Нет, конечно, нет, — отвечает она наконец, её голос звучит твёрдо, но в нём есть лёгкая тень сомнения.

Ева хмурится, перебирая в голове моменты с Рейвеном — тренировки, его смех, подколы, тот поцелуй... Её сердце не бьётся чаще при мысли о нём, нет того трепета, о котором она читала в книгах или слышала от других.

— Он просто друг, — добавляет она, и слова ложатся ровно.

***

Утро приходит тихо, как лёгкий туман, что стелется над землёй, скрывая острые углы мира. Свет пробивается сквозь занавески, тонкими нитями ложится на пол, а в воздухе витает запах кофе и старой бумаги. Ева стоит в своей комнате, её пальцы сжимают лямки нового рюкзака — чёрного, с крепкими швами, набитого всем, что она успела собрать за эти месяцы. Она смотрит на календарь, где красный круг её дня рождения уже позади, и знает: время пришло.

Ева спускается вниз. Лилит выходит из своего кабинета, её волосы струятся, как река, а взгляд — спокойный, но глубокий, словно колодец, что хранит тайны. Она смотрит на Еву, и в её улыбке — тень грусти, смешанная с гордостью.

— Ты можешь возвращаться в любое время, — говорит Лилит. — И оставаться, сколько захочешь. Здесь всегда будет место для тебя.

Ева кивает, её пальцы теребят край майки. Она поднимает взгляд, и в её глазах — благодарность.

— Спасибо, Лилит, — отвечает она тихо. — Но я хочу найти своё место.

Лилит молчит, лишь кивает, и в этом жесте — понимание, как будто она видит путь Евы дальше, чем та сама. Ева сжимает лямку рюкзака, его вес тянет плечи, но она не замечает — внутри неё горит что-то новое.

Агата и Рейвен ждут её у выхода, их силуэты — как маяки в утреннем тумане. Они молча шагают рядом, провожая её к автобусному вокзалу, где изначально всё началось.

Уже у автобуса Агата протягивает ей маленький амулет — чёрную кошку, вырезанную из камня, с глазами, что блестят, как искры. Ева берёт его, пальцы касаются холодной поверхности, и она мягко улыбается.

— Это тебе, — говорит Агата. — Чтобы не забывала нас.

Ева надевает амулет на шею, кошка ложится на грудь, как талисман её пути. Она смотрит на Агату, потом на Рейвена, чья хитрая улыбка прячет тепло, и кивает.

— Спасибо, — шепчет она, и в этом слове — всё, что она не может сказать.

Автобус подъезжает, его двери шипят, открываясь, как врата в неизвестность. Ева забирается внутрь, садится у окна и машет Агате и Рейвену, что стоят на остановке, их фигуры уменьшаются, как звёзды на рассвете. Агата машет в ответ, её рука дрожит, а Рейвен просто кивает, его взгляд — как луч, что провожает её в путь.

Ева приезжает в детдом ближе к вечеру. На улице постепенно холодает, небо серое, как старый асфальт, а солнце едва пробивается сквозь облака. Её кроссовки хрустят по гравию у входа, рюкзак оттягивает плечи, а амулет в виде кошки слегка звенит, касаясь молнии толстовки. Она останавливается перед зданием — угрюмым, с облупившейся краской на стенах.

Дверь скрипит, открывая путь в коридор, пахнущий пылью и казённым мылом. Ева заходит внутрь, её шаги гулко отдаются в тишине, как удары сердца. Она идёт к кабинету директора, где когда-то сидела, выслушивая нотации, и стучит — тихо, но настойчиво. Дверь открывает женщина — немолодая, с седыми прядями, что выбиваются из тугого пучка, и взглядом, острым, как осколок стекла. Ева узнаёт её — воспитательница, что ругала за любые провинности, но теперь в её глазах мелькает удивление. Она заняла пост директора.

— Ева? — голос женщины хрипит, как старый патефон. — Ты жива?

— Да, — Ева кивает, её пальцы сжимают лямку рюкзака сильнее. — Я пришла за документами.

Воспитательница щурится и молча указывает на стул. Ева садится, её колени дрожат, но она держит спину прямо. Женщина роется в шкафу, где бумаги лежат стопками, как старые письма, что никто не открыл, и наконец достаёт тонкую папку. Её движения медленные, неохотные, и Ева чувствует, как воздух тяжелеет.

— Твои документы, — воспитательница кладёт папку на стол, но не отпускает её, пальцы цепляются за край. — Мы тебя искали. Полтора года. Полиция, опека… Ты пропала, и никто не знал, жива ли ты. Пришлось закрыть твоё дело.

Ева смотрит на папку, её сердце сжимается. Она тянется к ней, но женщина не убирает руку.

— Скрипя сердце выдаём, — продолжает она. — Ты сбежала, нарушила все правила. Но раз тебе восемнадцать, держи. Свидетельство о рождении, паспорт… Всё тут.

Ева забирает папку и открывает её — там её имя, её лицо, её прошлое, выцветшее, как звёзды на атласе. Ева Фаер. Когда-то в четырнадцать лет она даже ставила подпись на этот паспорт, но вспоминает это с трудом. В свидетельстве указано, что родители неизвестны. Она хочет спросить про жильё, про очередь, что должна была ждать её, но воспитательница опережает: