Созвездие кошки

Глава 18. Уйти нельзя остаться

Ева стоит в комнате детского дома, пальцы сжимают амулет кошки, а взгляд скользит по голым стенам. До рассвета ещё час, но внутри неё уже горит искра — нужно выяснить роль того вампира и узнать, где Аннабель. Ева решает начать с Аннабель, с архива.

Она тихо выходит и крадётся по коридору. Кроссовки шуршат, каждый звук отзывается эхом, как шёпот в пустоте. Лестница в подвал скрипит под ногами, а сердце колотится как тогда, перед побегом. Дверь оказывается незапертой — забыли закрыть? Именно сегодня? Или теперь так всегда? Архив встречает запахом старой бумаги и сырости. Ева зажигает фонарик на телефоне, луч света дрожит, выхватывая из тьмы пожелтевшие этикетки. Она ищет что-то более новое, пальцы скользят по папкам с инициалами, где вторая буква «А», пока не находят одну — тонкую, с именем «Аннабель».

Ева открывает её, дыхание замирает. Внутри есть адрес. Она шепчет его, как заклинание. Сверху, на первой странице, стоит красная печать с жирным словом «НЕГОДЕН». Ева хмурится, пальцы дрожат. «Негоден? Что это значит?» — думает она, но ответа нет, только холод, что ползёт по спине. Она фотографирует каждую страницу в папке и поворачивается к выходу, чтобы уйти.

Но путь преграждает он — тот медбрат, вампир. Его силуэт возникает в дверном проёме, высокий и тёмный, как дерево в ночи. Ева замирает, фонарик выхватывает его лицо. Он смотрит на неё, и на его губах снова появляется усмешка, кривая, как серп луны.

— Так и думал, что придёшь, — говорит он, голос режет тишину. — Удивлён, что тебя сделали вампиром. У тебя ведь не было никаких выдающихся качеств.

Ева щурится:

— О чём ты?

Он шагает ближе и спокойно поясняет:

— Ты не родилась вампиром. И не годилась для этого по физическим показателям — слишком слабая. Честно, не понимаю, зачем тебя вообще обратили.

Ева стискивает кулаки, гнев вспыхивает в груди, как костёр в ночи.

— Сейчас я тебе покажу, кто тут слабый, — рычит она и бросается на него.

Но он ловит её с лёгкостью. Одной рукой хватает запястье, другой прижимает к стене. Ева вырывается, её ноги скользят по полу, но он держит крепко, а его голос звучит насмешливо:

— Ещё и импульсивная.

Ева задыхается, но не может сдвинуть его ни на шаг. «Почему? Я же как он! Почему я слабее?» — с горечью думает она и бьёт его коленом, но он даже не вздрагивает, только смотрит на неё ледяным взглядом.

Он отпускает её, отступает на шаг, и Ева оседает по стене, её дыхание клубится в холоде подвала. Медбрат наклоняется к ней:

— Если ещё раз объявишься здесь, живой не уйдёшь. У тебя есть время до вечера покинуть это место.

Ева встаёт, ноги дрожат, как ветки под ветром, и она идёт к выходу. Мысли кружат: «Слабая? Я выжила там, где другие бы сломались. Но он прав — я не могу его одолеть». Она обдумывает, когда лучше вызвать сюда полицию, чтобы рассказать о возможных опытах над детьми, но его голос догоняет её, как тень:

— Кому бы что бы ты ни рассказала, это ничего не изменит. Все, кому нужно знать, уже в курсе.

Она оборачивается, но он уже уходит. Ева шагает к выходу, в тусклом коридоре её тень длинная и тонкая, как надежда, что ещё не угасла, но уже дрожит под тяжестью обстоятельств.

Ева не медлит — ноги несут её прочь из детдома. Воздух звенит тишиной, но уши всё ещё ловят эхо слов медбрата: «Слабая. Импульсивная. Живой не уйдёшь». Она достаёт телефон, дрожащими пальцами набирает номер такси и осознаёт, что боится, опасается того, кто сильнее её.

Машина приезжает через полчаса — старый седан с потёртыми сиденьями и запахом сигарет. Водитель, мужчина в кепке, кивает, не задавая вопросов. Ева швыряет рюкзак на заднее сиденье и говорит адрес. Она смотрит в окно, где детдом уменьшается, как тень прошлого, и набирает текст на телефоне — анонимное обращение в полицию по поводу возможных опытов над детьми в детском доме.

Слова медбрата эхом звучат в сознании — «Все, кому нужно знать, уже в курсе», — но Ева качает головой, пальцы сжимают телефон, как спасательный круг. Сделать хоть что-то лучше, чем сдаться.

Спустя два часа она стоит перед ухоженным домом, кроссовки утопают в росе, что сверкает на газоне. Утренний воздух пропитан ароматом скошенной травы и влажностью озера. Небо ещё бледное, с розовыми прожилками рассвета. Рюкзак оттягивает плечо, а амулет кошки тихо позвякивает об молнию кофты от порывов ветра.

Ева переминается с ноги на ногу, взгляд скользит по аккуратному фасаду — белые стены, цветочные горшки у крыльца, занавески, колышущиеся от утреннего сквозняка. Мысли кружат, как облака перед грозой: «Аннабель здесь? Или я снова потеряла её след?» Сердце стучит, предположения сжимают грудь. Ева кусает губу, клыки касаются кожи, и наконец решает — пора. Она шагает к двери и нажимает на звонок. Звук разрывает тишину, острый, как треск ветки.

Из-за двери доносится лай — глухой, басовитый. Сердце Евы замирает.

— Цезарь, тихо! Место! — раздаётся голос изнутри.

Ева узнаёт его мгновенно. Это Аннабель. Дверь распахивается, и на пороге возникает она — в растянутой майке, с волосами, светлыми, как июньское солнце, собранными в небрежный хвост. Огромная овчарка тычется носом в её колени, его тёмные глаза настороженно следят за Евой, шерсть лоснится в утреннем свете.

— Ева… — голос Аннабель дрожит, как струна, что вот-вот лопнет.

Они замирают, секунды растягиваются в вечность. Глаза Аннабель блестят от слёз, и вдруг она бросается вперёд, обвивая Еву руками так крепко, что та едва стоит на ногах. Ева вжимается в объятие и вдыхает запах её шампуня — ваниль и корица, как в те старые дни, когда мир был проще.

Аннабель всхлипывает, пряча лицо в её плече:

— Я думала, ты… тебя больше нет. Они говорили, ты погибла.

Цезарь обнюхивает кроссовки Евы, его нос холодит её лодыжку. Видимо, решив, что угрозы нет, он укладывается на коврик у порога.

Ева обнимает Аннабель в ответ и шепчет:

— Я искала тебя. В интернете. Но не смогла найти.