Спасатель мёртв

Глава 1. Солнце в однушке

Вода пахла железом.

Лина держала ладони под тонкой струёй, пока пальцы не онемели от холода. Потом закрыла кран. Тишина длилась всего секунду — за дверью снова ударили басы, и стены дешёвой панельки дрогнули, будто кто-то стукнул по ним кулаком.

Она подняла глаза.

Зеркало в ванной давно потеряло серебро по краям. Отражение распадалось пятнами, словно кто-то стёр её лицо мокрой тряпкой. Без очков она всегда казалась себе чужой. Размытый силуэт с бледной кожей, тёмными кругами под глазами и размазанной красной помадой. Уголок губ был испачкан так, будто кровь успела подсохнуть.

Лина машинально коснулась его пальцем.

Не стёрла.

Пусть.

На ней висела Пашина футболка — старая, растянутая, почти до середины бедра. От неё пахло табаком, дешёвым антиперспирантом и чем-то неуловимо родным. Так пахли его объятия после улицы. Так пахла его подушка. Так пах он сам.

Он всегда радовался, когда видел её в своих вещах.

— Моя девочка, — говорил он тогда и улыбался так, будто это было важнее любых признаний.

Ей было несложно надеть его футболку. Вообще, ей редко бывало сложно сделать что-нибудь ради другого человека.

На кухне что-то с грохотом разбилось.

Следом — визг Яны:

— Лина! Да уеби ты уже Тёму! Он последнюю рюмку разбил!

Кто-то заржал. Кто-то устало выдохнул:

— Бля...

Через секунду ещё несколько голосов почти одновременно повторили:

— Бля...

Она прикрыла глаза.

Раз. Два. Три.

Медленный вдох. Медленный выдох. Улыбка.

Та самая. Натянутая. Безотказная.

Она открыла дверь.

В квартире невозможно было дышать.

Однушка, в которой восемь человек пытались разместиться так, словно пространство можно было растянуть силой желания. Сигаретный дым висел под потолком плотным серым слоем. Запах жареных пельменей смешался с алкоголем, потом с потом, с дешёвыми духами, и всё это превратилось в один тяжёлый воздух, который царапал горло.

Музыка грохотала так громко, что дрожали ложки в кружках.

Но никто не танцевал. Все просто сидели. Пили. Курили. Ждали следующей бутылки.

Тёма стоял посреди кухни, растерянно рассматривая осколки под ногами. В одной руке — недопитое пиво. В другой — связка ключей. Он выглядел так, будто до сих пор не понял, каким образом стекло оказалось на полу.

— Мать... — протянул он, заметив Лину. — Оно само.

Лина перевела взгляд на лужу. Потом обратно на него.

— Конечно.
— Честно.
— Ага.

Он виновато улыбнулся. Этой улыбке невозможно было подобрать возраст. Иногда Тёма выглядел на свои семнадцать. Иногда — на двенадцать. Сейчас ему было двенадцать. Мальчишка, который случайно разбил мамину любимую кружку и уже заранее приготовился получать.

— Я случайно...

Она подошла ближе. Легонько щлепнула его по затылку. Не больно. Скорее символически.

— Дебил.

Он даже голову втянул.

— Знаю...
— Убирай.
— Уже.

Он тут же метнулся искать тряпку. По дороге зацепился ногой за табуретку. Табуретка упала. Кто-то снова сказал:

— Бля...Тёма!

На этот раз уже смеясь.

Лина почувствовала, как уголки губ сами поползли вверх. И тут же мысленно себя одёрнула.

«Опять.»

Стоило кому-нибудь растеряться — внутри словно щёлкал какой-то выключатель. Не злость. Не раздражение. Желание помочь. Пожалеть. Прикрыть. Как будто все вокруг были младше неё. Даже если были старше. Особенно если были старше.

Иногда ей казалось, что она родилась сразу взрослой. И ужасно устала ещё до того, как научилась читать.

Паша сидел на старом продавленном диване у стены. Единственный человек в комнате, который почти не пил. Пока. Он заметил её сразу. Будто всё это время ждал только её появления. Лицо, ещё секунду назад усталое и закрытое, вдруг изменилось. Исчезла напряжённая складка между бровями. Глаза, обычно тёмные и настороженные, потеплели.

Лина всегда удивлялась этой перемене. Словно кто-то внутри него поворачивал выключатель.

— Солнышко...

Он сказал это почти шёпотом.

Она подошла. И в следующую секунду уже оказалась в его объятиях. Он прижимал её крепко. Почти отчаянно. Так крепко, будто боялся, что она может исчезнуть прямо сейчас.

Она слышала, как бьётся его сердце. Быстро. Слишком быстро.

— Задушишь.

Он сразу ослабил руки.

— Прости.

И виновато улыбнулся. Всегда извинялся. Даже тогда, когда не был виноват.

— Я люблю тебя.

Он произносил эти слова без пафоса. Без красивых интонаций. Так, словно сообщал очевидную вещь. Как «сегодня холодно». Как «вечером будет снег». Как будто это не признание. А факт.

— И я тебя.

Ответ вырвался автоматически. Она давно перестала думать, прежде чем его произнести.

Паша осторожно убрал с её лица прядь волос. Провёл большим пальцем по щеке. Очень бережно. Будто она была стеклянной. Он всегда касался её именно так. Словно боялся причинить боль.

— Ты устала?
— Немного.
— Глаза красные.
— Не выспалась.

Он нахмурился. По-настоящему. Будто именно это сейчас было главной мировой проблемой.

— Ты опять мало спала?
— Всё нормально.
— Не нормально.

Она улыбнулась.

Он всегда переживал из-за таких мелочей. Мог забыть поесть. Мог забыть взять лекарства. Мог потерять паспорт. Но если она кашляла один раз — уже начинал искать чай с малиной. Если мёрзла — снимал с себя куртку. Если молчала слишком долго — спрашивал, что случилось.

В такие моменты ей казалось, что всё обязательно получится. Что однажды он перестанет пить. Научится жить. Они снимут маленькую квартиру. Купят кота. Будут спорить из-за немытой посуды. Как нормальные люди.

Она позволяла себе мечтать. Очень редко. Но позволяла.

— Ты же говорил, что купишь мне резинку для волос.

Она сказала это почти между делом. Просто вспомнила.

Он хлопнул себя по карманам. Замер. Поднял виноватый взгляд.

— Забыл...

Она пожала плечами.

— Бывает.

Но он уже поднялся.

— Сейчас схожу.
— Куда?
— В магазин.
— Паш...

Она посмотрела в окно. За стеклом кружил снег. Фонарь напротив дома почти исчезал в белой пелене. На улице было около тридцати градусов мороза.

— Ты серьёзно?
— Да.
— Не надо.
— Надо.
— Мне не срочно.
— Зато мне срочно.

Он уже натягивал старую куртку.

— Пять минут.
— Ты замёрзнешь.
— Ну и что?

Он улыбнулся. Так легко. Так спокойно. Будто мороз действительно ничего не значил.

— Ты попросила. Значит, я принесу.

Лина смотрела, как он возится с молнией, которая снова заедала. Как ругается себе под нос. Как наконец открывает дверь.

Перед тем как выйти, он обернулся.

— Люблю тебя, солнышко.
— Иди уже.

Он рассмеялся.

— Это не ответ.

Она закатила глаза.

— Я тоже тебя люблю.
— Вот теперь можно.

Дверь захлопнулась. В квартиру сразу ворвался холодный воздух. На секунду запах перегара исчез. Словно зима попыталась выветрить всё, что накопилось здесь за вечер. Потом дверь закрылась. И снова стало душно.

«Он пошёл.»

Голос прозвучал совсем рядом. Хотя рядом никого не было.

«Минус тридцать. Ночь. Он пошёл покупать тебе резинку для волос. Не лекарства. Не хлеб. Резинку. Потому что ты однажды сказала об этом вслух.»

Лина медленно опустилась на край дивана.

«Через час он напьётся. Ты уже знаешь. Он сорвётся. Потом ты будешь сидеть возле него. Поправлять куртку. Держать за голову. И снова думать, что виновата. Потому что попросила. Потому что не промолчала. Потому что вообще существуешь.»

Эдя никогда не повышал голос. Он говорил спокойно. Почти ласково. И именно поэтому его слова проникали глубже всего.

«Забавно. Все называют тебя Солнцем. Слышала? «Лина согреет». «Лина поможет». «Лина поймёт». Очень удобно иметь своё маленькое солнце. Главное — не замечать, как оно выгорает. Ненавижу людей.»

Она закрыла глаза.

«Перестань».

Ответа не последовало. Эдя никогда не спорил. Он просто ждал, пока жизнь снова докажет его правоту.

Через несколько минут рядом опустилась Яна. Она закинула одну ногу под себя, достала сигарету, покрутила её между пальцами, но прикуривать не стала.

— Ты чего притихла?
— Устала.
— От чего именно?

Лина усмехнулась. Хороший вопрос. От людей. От шума. От собственной головы. От необходимости каждый день быть сильнее, чем хотелось. Но вслух сказала только:

— Просто устала.

Яна понимающе кивнула. Не стала расспрашивать. За это Лина её и любила. Яна никогда не лезла в душу без приглашения.

— Выпьешь?
— Нет.
— Опять?
— Опять.
— Зря.
— Может быть.

Яна пожала плечами.

— Тогда сиди, любимая.

Она поднялась и пошла разнимать Тёму с Ильёй, которые уже спорили о какой-то ерунде так яростно, будто решали судьбу государства.

Лина проводила её взглядом. Потом перевела глаза на окно. За стеклом медленно падал снег. Белый. Тихий. Настоящий. Совсем не похожий на жизнь внутри этой квартиры.

Дверь хлопнула. Паша вернулся. Щёки раскраснелись от мороза. Ресницы покрылись инеем. Он шумно втянул носом воздух и рассмеялся.

— Я думал, лицо отвалится.

Он протянул ей маленький пакет. Внутри лежала самая обычная чёрная резинка для волос. За двадцать рублей.

Лина смотрела на неё несколько секунд. Потом подняла глаза.

— Ты идиот.
— Есть такое.
— Я же сказала, не надо.
— Зато теперь она у тебя есть.

Он улыбнулся так искренне, что у неё что-то болезненно сжалось под рёбрами. Потому что именно таким она его любила. Не пьяным. Не потерянным. Вот таким. Смешным. Заботливым. Готовым идти через мороз ради какой-нибудь мелочи, если эта мелочь была нужна ей.

Она молча взяла резинку.

— Спасибо.

Он просиял. Будто получил медаль. Будто сделал что-то действительно великое. Хотя всего лишь сходил в магазин.

«Поэтому ты и не уйдёшь.»

Голос Эди прозвучал совсем близко. Не в голове. За плечом. Она даже едва заметно повернула голову. Никого. Только тёмный коридор.

«Ты каждый раз запоминаешь вот такие моменты. Не истерики. Не пустые бутылки. Не перегар. А это. Резинку. Куртку. Его улыбку. Ты складываешь их в сердце, как ребёнок складывает красивые камушки в карман. Потом, когда он снова напьётся, ты будешь вытаскивать их по одному. «Он ведь хороший». «Он ведь старался». «Он ведь любит». И каждый такой камушек будет привязывать тебя к нему крепче любой цепи.»

Лина медленно сжала резинку в ладони.

«Ты молчишь.»

Эдя тихо усмехнулся. Она не слышала смех. Она чувствовала его. Будто холодный палец медленно провели вдоль позвоночника.

«Ты до сих пор думаешь, что когда-то продала мне душу. Какая забавная девочка. Ты всё ещё уверена, что сделка состоялась в четырнадцать лет, когда рисовала моё имя кровью на полу. Нет. Тогда ты просто позвала меня. Душу ты отдавала гораздо дольше. По кусочку. Каждый раз, когда выбирала чужую боль вместо своей. Каждый раз, когда говорила «ничего страшного», хотя внутри уже всё умерло. Каждый раз, когда прощала то, что не прощают. Останавливала меня от мести. Ты сама приносила мне себя. Я лишь принимал подарок.»

Она крепче сжала пальцы. Ногти впились в кожу. Больно. Это помогало. Немного.

— Лин?

Паша уже сидел рядом. Положил голову ей на колени так естественно, словно делал это всю жизнь.

— Ты чего задумалась?

Она моргнула. Эдя исчез. Как исчезает дым, если открыть окно.

— Ни о чём.
— Врёшь.
— Немножко.

Он улыбнулся.

— Тогда гладь меня.
— Совсем обнаглел?
— Есть такое.

Она запустила пальцы в его волосы. Мягкие. Чуть влажные от растаявшего снега. Паша довольно прикрыл глаза.

Через несколько минут его дыхание стало глубоким. Он уснул. Так быстро умели засыпать только очень уставшие люди. И дети.

Лина перебирала его волосы, почти не замечая этого. По кухне снова носился Тёма, теперь уже с мокрой тряпкой. Илья кому-то доказывал, что весной обязательно устроится на нормальную работу. Глеб сидел в кресле, поджав одну ногу, и молча наблюдал за ней поверх треснувших очков. Не оценивая. Не осуждая. Просто наблюдая.

Она встретилась с ним взглядом. Он едва заметно улыбнулся. Будто хотел сказать: «Я вижу, как тебе тяжело». И именно это было страшнее всего. Потому что она давно привыкла быть незаметной. А Глеб почему-то замечал. Он не был особенным, но умел слушать.

Глеб первым отвёл взгляд. Не потому, что смутился. Просто понял: ещё секунда — и она отвернётся сама. Он слишком хорошо научился замечать такие вещи.

Лина благодарно кивнула ему едва заметно. Он сделал вид, что не увидел.

Часы на кухне показывали без пятнадцати два.

Кто-то уже спал, сидя за столом. Тёма пытался шёпотом рассказывать анекдот так громко, что будил тех, кто уснул раньше него. Яна собирала пустые бутылки в пакет. Музыка наконец стала тише. Квартира постепенно выдыхалась.

Паша всё ещё лежал у Лины на коленях. Иногда вздрагивал во сне. Иногда что-то бормотал. Она наклонилась чуть ниже.

— Что?

Он не проснулся. Только тихо прошептал:

— Не уходи...

У неё болезненно дрогнуло сердце. Он никогда этого не помнил утром. Но почти каждую ночь говорил одно и то же. «Не уходи». Словно во сне жил настоящий Паша. Не тот, который смеялся. Не тот, который пил. А мальчишка, однажды оставшийся совсем один.

Она продолжала гладить его волосы. Пальцы уже затекли. Но убрать руку не смогла.

«Он чувствует.»

Эдя возник неожиданно. На этот раз она увидела его. Не целиком. Лишь отражение в чёрном окне. Высокий силуэт. Слишком высокий. Слишком неподвижный. Лица не было видно. Только глаза. Тускло-золотые. Будто в них тлели угли.

Лина не испугалась. За восемь лет страх успел превратиться в привычку.

— Ты сегодня разговорчивый.

Она сказала это почти беззвучно. Губы едва шевельнулись. Никто вокруг не обратил внимания.

«Ты редко меня слушаешь.»

— Потому что ты говоришь неприятные вещи.

«Я говорю правду.»

— Иногда лучше соврать.

Эдя будто улыбнулся. Хотя лица у него по-прежнему не было.

«Это привилегия живых. Ложь. Надежда. Самообман. Мы ими не пользуемся.»

Она посмотрела на отражение.

— Ты ведь знаешь, чем всё закончится?

Долгое молчание. Даже музыка будто стала тише. Потом Эдя ответил. Спокойно. Почти виновато.

«Знаю.»

— Тогда скажи.
«Не могу».
— Почему?
«Запрещено».
— Кем?

Он молчал так долго, что она уже решила — не ответит.

«Правилами, что выше любого демона.»

Она почувствовала, как по коже пробежал холод. За восемь лет она ни разу не слышала, чтобы Эдя говорил о ком-то с уважением. Или со страхом.

— Даже ты чему-то подчиняешься?
«Все кому-то подчиняются».
— И ты не можешь сказать, что будет?
«Нет».
— Совсем?
«Я могу говорить только о том, что уже произошло. О том, что происходит сейчас. И о том, что ты сама уже знаешь, но боишься произнести».

Она отвернулась.

— Тогда какой от тебя толк?
«Я напоминаю цену».
— Чего?
«Каждого выбора».

Лина закрыла глаза. Иногда ей казалось, что самым страшным существом в мире был не демон. А тот, кто никогда не врёт. Она позволила себе слабость, мимолетную.

— Лин...

Она посмотрела вниз. Паша открыл глаза. Совсем сонные.

— Ты чего не спишь?
— Не хочется.

Он сел. Долго смотрел на неё. Потом вдруг осторожно коснулся её щеки.

— Ты плакала?

Она улыбнулась.

— Нет.
— Врёшь.
— Немножко.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Совсем легко. Как дети целуют матерей.

— Не грусти, солнышко. Я рядом.

Эдя тихо рассмеялся. Так тихо, будто подул ветер.

«Да. Пока.»

Лина не ответила. Потому что отвечать было некому. Эдя исчез так же внезапно, как появлялся всегда. Не растворился. Не ушёл. Просто перестал существовать для человеческого взгляда. Будто его никогда и не было.

Музыка снова стала громче. Кто-то на кухне рассмеялся так заразительно, что через секунду смех подхватили остальные.

— Да иди ты нахуй!
— Сам иди!
— Тёма, не трогай кастрюлю!
— Почему?
— Потому что ты уже один раз её уронил!
— Это было не сегодня!
— Это было двадцать минут назад!

По квартире снова прокатилось дружное:

— Бля...

Лина невольно улыбнулась. Совсем немного. Жизнь вокруг продолжалась. Так странно. Будто несколько секунд назад она не разговаривала с существом, которое знало конец каждой истории.

Паша всё ещё сидел рядом. После поцелуя в лоб он так и не отодвинулся. Просто взял её ладонь в обе свои. Тёплые. Немного шершавые. Он осторожно поглаживал костяшки её пальцев, словно пытался успокоить не её. Себя.

— О чём думаешь? — спросил он тихо.

Она посмотрела на их переплетённые руки.

О том, что боюсь тебя потерять. О том, что боюсь однажды устать настолько, что уже не смогу тебя спасать. О том, что кто-то только что сказал мне правду, которую я ненавижу.

Но вслух сказала совсем другое.

— Ни о чём.

Паша усмехнулся.

— Ты ужасно врёшь.
— Зато стараюсь.
— Не надо стараться.

Он чуть сильнее сжал её ладонь.

— Если тебе плохо... говори мне.

Лина почувствовала, как внутри болезненно кольнуло. Вот в этом и была вся проблема. Он правда хотел знать. Правда хотел помочь. Но каждый раз, когда она начинала говорить, всё заканчивалось одинаково. Он винил себя. А потом пил ещё сильнее.

Поэтому она только покачала головой.

— Всё хорошо.

Он внимательно посмотрел ей в глаза. Слишком внимательно. Будто искал в них что-то, что не умел назвать. Потом улыбнулся. Слабо. Устало. И кивнул.

— Хорошо.

Он поверил. Или сделал вид, что поверил. Иногда это было одно и то же.

Паша ещё несколько секунд смотрел ей в глаза. Будто хотел убедиться, что она действительно улыбнулась. Потом осторожно коснулся кончиками пальцев её ладони.

— Замёрзла?
— Немножко.

Не спрашивая, он снял с себя толстовку.

— Паш, не надо.
— Надо.
— Ты сам замёрзнешь.

Он только пожал плечами.

— Ты важнее.

Она хотела возразить. Не стала. Толстовка ещё хранила его тепло. Она накинула её на плечи. Пахло сигаретами. Морозом. И им.

Паша довольно улыбнулся. Будто именно этого и добивался.

— Вот.
— Довольный?
— Очень.

Лина тихо фыркнула.

— Дурак.
— Есть такое.

Он снова положил голову ей на плечо.

В комнате становилось всё тише. Яна закончила собирать бутылки и устало опустилась на табурет.

— Всё, народ... Кто остаётся — спит где упадёт. Я больше никого развлекать не собираюсь.
— Да мы и не просили, — пробормотал Илья.
— Особенно ты.

Тёма уже пытался устроиться прямо на полу. Подложил под голову свёрнутую куртку. Полежал секунд пять. Поднялся.

— Не... Здесь жёстко.

Кто-то тихо засмеялся.

— Открытие года.
— Отъебись...

Он всё-таки стащил с дивана декоративную подушку. Яна даже не возмутилась. Только махнула рукой.

— Забирай уже.
— Спасибо, Янка. Ты святая.
— Нет. Просто хочу спать.

Лина смотрела на них и неожиданно поймала себя на мысли, что любит эти редкие минуты. Когда все уже устали. Когда никто никому ничего не доказывает. Когда шум наконец превращается в обычные человеческие голоса. Будто под алкоголем, смехом и бесконечными глупыми разговорами наконец проступали настоящие люди.

«Поэтому тебе будет так больно.»

Эдя больше не отражался в окне. Она лишь слышала его голос. Тихий. Спокойный.

«Ты привязываешься не к праздникам. Не к веселью. А к таким моментам. Когда они становятся собой. Именно это потом невозможно отпустить.»

Лина медленно закрыла глаза.

— Хоть сейчас помолчи...
«Не могу».

Она даже не удивилась.

Паша уже почти снова спал. Во сне он осторожно сжал её ладонь. Совсем по-детски. Словно боялся, что если отпустит — проснётся один. Лина переплела свои пальцы с его, закрыла глаза