Спасая тебя

Глава 7.

АЛИСА

ЗАГОРОДНОЕ ШОССЕ, ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР

Машина Марка ест километры темного шоссе. За окном мелькают редкие огоньки дачных посёлков, потом их сменяет сплошная стена леса. Я сижу, прижавшись лбом к холодному стеклу, пытаясь смыть с внутренних век мерзкую ухмылку Бориса Леонидовича.

«Надеюсь, его услуги исчерпываются только бизнес-советами».

Каждый раз, когда я это вспоминаю, по спине и бокам к животу бежит волна тошноты. Это было не просто оскорбление. Это был взгляд хищника, который учуял слабину, зависимость. И он прав. Я завишу от Марка. Но не так, как он думает своим воспаленным больным мозгом.

Я краем глаза наблюдаю за ним. Его профиль чёток в свете приборной панели. Руки на руле лежат расслабленно, но я уже знаю — это обманчивое впечатление. Он всегда настороже. Всегда в тонусе.

— Как ты нашёл этого рыбака? — нарушаю я тишину. Мой вопрос висел в воздухе с момента, как он это озвучил.

Марк на секунду отрывает взгляд от дороги.

— После того как Сорокин исчез, я получил доступ к его банковским выпискам за последний год. Ничего явного. Но были регулярные небольшие списания в одном и том же магазине «Рыболов» в том районе. Раз в неделю. Как по расписанию. Потом — данные с вышек: его машина каждые выходные уезжала в одном направлении. Сопоставил. Получил адрес дачного кооператива. Дальше — старомодная слежка. Увидел, что по утрам он ходил на озеро с одним и тем же соседом.

Это так на него похоже. Видеть узор в хаосе. Соединять несоединимое.

— И ты три года… собирал все эти пазлы? О каждом подозрительном?

— О каждом, кто был хоть как-то связан с вашей семьёй в последний год. И с отцом — в последние пять лет.

Его голос звучит ровно, но в нём слышится тяжесть этой работы. Одиночной, бесконечной и опасной.

— Зачем? — спрашиваю я тише. — Ты мог уйти. У тебя были деньги, свои проекты. Зачем взвалил это на себя?

Он долго молчит. Свернул с асфальта на грунтовку, машину начало подбрасывать на кочках.

— Потому что он сказал мне: «Семья — это не только кровь, Марк. Это ответственность. За тех, кого ты любишь». Я любил его. Как отца. Любил твою маму за её доброту. Твоего брата… за его бесконечную дурь. — Он делает паузу, и в ней слышится пропасть боли. — А тебя… я обещал ему. И самому себе. Что если в мире останется хоть капля справедливости, то ты будешь жива. И будешь знать правду.

«Любил твою маму… твоего брата». Он говорит о них, как о своих. А я все эти годы думала, что кроме меня их некому вспомнить по-настоящему.

— Ты… ты бывал на кладбище? — вырывается у меня.

— Каждый месяц. В одно и то же число. Ставил белые хризантемы твоей маме. Гвоздики — брату. И коньяк — ему. Самый дорогой. Как он любил.

У меня перехватывает дыхание. Я поминаю их дома, в тишине. На кладбище… не была со дня похорон. Не могла. А он ходил. Месяц за месяцем. Нёс эту вахту памяти один.

— Почему ты не подошёл ко мне тогда? На поминках? Раньше?

— Потому что ты была в шоке. Потому что вокруг тебя уже тогда кишели те, кто, как я теперь уверен, причастен к убийству. Потому что мое появление стало бы для тебя не помощью, а угрозой. Они бы тут же среагировали. Мне нужно было стать тенью. Чтобы в нужный момент… стать щитом.

Машина останавливается на краю леса, перед покосившимся шлагбаумом. «Дачный кооператив «Озёрный». Он глушит двигатель. Темнота и тишина наваливаются со всех сторон.

— А сейчас? — шепчу я. — Почему сейчас решил стать не тенью, а… человеком рядом?

Он поворачивается ко мне. В темноте салона его лицо — всего лишь смутные очертания, но я чувствую его взгляд. Прямой, неотступный.

— Потому что тени не могут остановить пулю. А человек — может. И потому что… я увидел, что ты готова сражаться. Не просто выживать. А сражаться. Но сражаться в одиночку — это путь в никуда.

Он открывает дверь, и внутрь врывается холодный, пахнущий хвоей и сыростью воздух.

— Идём. Будь настороже. Ничего не трогай.

Мы идём по тропинке между заборами. Он светит фонариком с тусклым, рассеянным светом, не поднимая его высоко.

Домик Сорокина — маленький, обшитый вагонкой, с тёмными, как глазницы, окнами. Нам он не нужен. Нам нужен соседний, чуть более ухоженный, с лодкой-перевёртышем у калитки.

Марк стучит негромко, но настойчиво. Долго ничего не происходит. Потом скрип ставни, приоткрытая дверь, цепочка. Седая голова, колючий взгляд из-под густых бровей.

— Кого чёрт принёс в такое время?

— Простите за беспокойство. Мы ищем Николая Ивановича. По поводу Дмитрия Сорокина. Его соседа, — говорит Марк, его голос становится мягче, заговорщицким.

— А вы кто такие? Из полиции? Уже были, всё обыскали.

— Не из полиции. Из компании, где работал Дмитрий. Хотим помочь разобраться… с его долгами. Могли бы поговорить?

Старик хмыкает, цепочка брякает, дверь открывается.

— Долги… Знаю я эти долги. Заходите, коли не боитесь беспорядка.