Спасая тебя

Глава 8.

МАРК

НОЧЬ. КВАРТИРА, СПУСТЯ ЧАС ПОСЛЕ НАХОДКИ

Молчание после бури — самая громкая вещь на свете.

Алиса сидит на краю дивана, уставившись в пустоту перед распечатанными документами. Доказательства лежат между нами, как труп на ковре. Она не плачет. Не кричит. Она окаменела. И это хуже всего.

Я наблюдаю. Знаю эту фазу. Шок. Оцепенение. Потом придёт боль, ярость, жажда немедленного действия. Опасная фаза.

— Они убили их из-за… акций? Из-за контроля над советом? — её голос звучит глухо, без интонации. Она не смотрит на меня. Смотрит на подпись врача под фальшивым медзаключением.

— Не только. Флешка Сорокина — это только верхушка. Это «как». Нам нужно понять «почему». Твой отец что-то готовил. Крупную сделку? Передел активов? Что-то, что угрожало их положению настолько, что они решились на… это.

— Я убью их, — говорит она просто. Как будто сообщает, что прогуляется за хлебом. — Я найду способ и убью их всех.

Вот она. Ярость. Белая, беспощадная. Я встаю, подхожу к панорамному окну, отгораживаю её взгляд от этих бумаг.

— Нет. Не убьёшь.

Она медленно поднимает на меня глаза. В них — беспросветный ад.

— Ты меня остановишь? Ты, который три года готовился именно к этому?

— Я готовился к правосудию. А не к самоубийству через месть, — мой голос звучит резче, чем хотелось. Но сейчас нужна жёсткость. — Ты думаешь, выйдешь к Борису Леонидовичу с этой распечаткой, и всё? Он сожжёт её у тебя на глазах, а тебя объявят невменяемой, пытающейся очернить уважаемых людей из-за не прошедшего горя. У них есть власть, связи, адвокаты. У нас есть флешка. Пока.

— Так что? Сидеть сложа руки?!

— Нет! — я хлопаю ладонью по подоконнику, и звук гулко раздаётся в тишине. — Действовать. Умно. Точечно. Как скальпель, а не как кувалда. Чтобы один раз ударить — и навсегда.

Она вскакивает, её сдержанность лопается.

— МОИХ РОДИТЕЛЕЙ И БРАТА УБИЛИ! Ты понимаешь это?! Не «убрали». Не «ликвидировали». УБИЛИ. В огне и крови! А ты говоришь про скальпели! — Она задыхается, глаза горят. — Я хочу, чтобы они СТРАДАЛИ. Как я! Чтобы они БОЯЛИСЬ!

Я делаю шаг к ней, хватаю её за плечи. Не трясу. Просто крепко держу, заземляя.

— Они будут бояться. Они уже боятся. Они убили Сорокина, когда поняли, что мы копаем. Они послали киллера на верфи. Они смотрят на тебя на совете, как на угрозу. Их страх — это наше оружие. Но если мы ударим вслепую, они ответят. И на этот раз у них не будет полумер. Понимаешь?

Она пытается вырваться, но мои пальцы впиваются в её хрупкие плечи.

— Отпусти!

— Нет. Пока ты не услышишь меня. Услышишь не телохранителя, а стратега. Мы не можем позволить эмоциям вести нас. Они ведут к провалу. К твоей гибели. А я, — я вкладываю в слова всю тяжесть своего обета, — НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ ПОГИБНУТЬ. Даже если ты сама этого захочешь.

Она замирает. Дыхание её учащённое, грудь вздымается. В её глазах идёт борьба: слепая ярость против холодного рассудка. Рассудка, который я предлагаю.

— Что ты предлагаешь? — её голос снова становится тихим, хриплым.

— Сначала — эмоциональный выхлоп. Бей подушку. Кричи. Разбей кружку. Но не на мне и не на нашем плане. Потом — анализ. Завтра мы идём к тому врачу. Тихо. Без угроз. Мы предложим ему сделку: его показания против гарантий, что его имя не всплывёт в уголовном деле. Он мелкая рыба. Он испугается и сдаст тех, кто выше.

— А если не сдаст?

— Тогда у нас есть эта бумага. И мы передадим её не в полицию, где у них куплены люди, а в определённые СМИ. Одновременно с историей о том, как «сирота-миллиардерша» пыталась добиться правды, а её запугивали. Общественное давление — страшная сила. Особенно для тех, кто дорожит репутацией.

Я вижу, как в её взгляде просыпается интерес. Хищный, голодный.

— И тогда они сами его сдадут. Чтобы отвести удар от себя.

— Именно. Мы стравим их между собой. Посеем паранойю. Они начнут думать не о том, как убить тебя, а о том, как спасти свою шкуру, кинув подопечного. А когда падёт первый… цепь начнёт расползаться.

Я отпускаю её плечи. Она не отходит.

Стоит так близко, что чувствую её дрожь.

— Это… жестоко, — говорит она.

— Это справедливо, — поправляю я. — Месть — это когда ты стреляешь им в лоб. Справедливость — когда они сами садятся в ту тюрьму, которую построили для других.

Она отворачивается, обнимает себя руками. Снова та девочка, потерявшая всё. Но теперь в её позе не беспомощность, а сосредоточенность.

— Ты прав. Прости. Я… я не справилась.

— Ты справилась идеально. Ты вынесла это. Не сломалась. Теперь у нас есть цель и путь. И нам нужно быть единым фронтом. Любая трещина между нами — их победа.

Она кивает, потом поднимает на меня взгляд. В нём уже нет ярости. Есть усталость, боль и… решимость.

— Как ты это делаешь? — спрашивает она. — Отделяешь себя от… этого? — Она машет рукой в сторону стола с доказательствами.