Спаси меня от тишины

Глава 1

Я шёл по бульвару и не слышал города. В ушах грохотало что-то тяжёлое, гитарное, с рычащим вокалом, который я выбрал не потому, что любил, а потому, что громкость перекрывала мысли. Три года я подбирал музыку как лекарство — чем злее, тем лучше. Злоба имела структуру, в ней была логика: куплет-припев-куплет, предсказуемая ярость, которая не требовала ответа. Она просто была. Как стена.

Я шёл быстро, но без цели. Ноги знали маршрут: от метро до бабушкиной квартиры на Красноармейской, двадцать минут быстрым шагом, если не залипать на витрины. Я никогда не залипал на витрины. Зачем? Там была чужая жизнь: красивые вещи для людей, которые умеют их носить, продукты для семейных завтраков, цветы для девчонок, которых целуют в подъездах. Я не целовал девчонок в подъездах. Я вообще не целовал никого уже полтора года, с тех пор как закончились бессмысленные отношения с Настей, которая плакала, потому что я «не умею чувствовать». Она была права. Я не умел. Или умел, но всё, что я чувствовал, напоминало тупую, ноющую боль в грудной клетке — ту самую, с которой я проснулся в шестнадцать, когда мать не открыла дверь в спальню.

Скорая приехала через сорок минут. Отец был в запое, я сидел на кухне и пил чай, потому что не знал, что ещё делать. Мне было шестнадцать. Я не кричал, не плакал. Просто сидел и смотрел, как остывает кружка, и чувствовал, как что-то во мне отключается — навсегда, как будто щёлкнул выключатель. С тех пор прошло четыре года. Мне двадцать, второй курс психфака, отец, о котором я ничего не знаю (последний звонок был полгода назад, пьяный, с требованием денег), бабушкина квартира, где пахнет старыми книгами и валидолом, и это странное чувство, что будущее похоже на серую стену в тумане. Я иду к ней, но она не приближается.

Бульвар Ахматовой — так назвали недавно, после какого-то юбилея, — тянулся вдоль набережной, молодые липы, скамейки с влюблёнными, детская площадка в конце. Я любил этот маршрут за предсказуемость: асфальт без выбоин, фонари горят ровно, ни одного пьяного лица после семи вечера. Я ненавидел сюрпризы. Сюрпризы — это когда мать умерла от инсульта в сорок два, когда отец впервые поднял руку (мне тогда было двенадцать, я спрятался в ванной и сидел там три часа, пока бабушка не приехала), когда бабушка сказала: «Лева, я больше не могу, забери ключи». Сюрпризы кончились. Теперь я сам строил свою жизнь из лего-кирпичиков: универ, дом, библиотека, редкие звонки единственному другу Диме, который всё ещё верил, что я «раскроюсь». Я не собирался раскрываться. Я собирался доучиться, найти работу, забыть.

В наушниках гитара зашлась в соло. Я почти не смотрел по сторонам — зачем, если все движения отрепетированы? Перекрёсток через двадцать метров, светофор горит зелёным, нужно перейти дорогу, потом повернуть налево, потом пройти мимо круглосуточного ларька, где продают пиво и сигареты (я не брал ни то, ни другое уже месяц — бросил, потому что понял: становлюсь похож на отца). Всё просто. Всё под контролем.

Я не заметил, как свернул к переходу. Не заметил, что светофор мигает зелёным — уже три секунды, — не заметил, что из-за поворота вылетает курьер на велосипеде, слишком быстро, слишком неожиданно. Я не заметил ничего.

Потому что мир вдруг перевернулся.

Сначала — удар. Не спереди, а в спину, сильный, резкий, толкающий вперёд. Я не успел сгруппироваться, не успел даже испугаться — просто понял, что лечу, а асфальт приближается с неприличной скоростью. Ладони ободраны, колено садануло о бордюр, наушники вылетели из ушей, и мир ворвался в голову всей своей мерзкой реальностью: ветер, запах выхлопных газов, чей-то вскрик, свист велосипедных колёс, и этот звук — шуршание шины по асфальту в полуметре от моей головы.

Курьер пронёсся мимо, даже не остановился. Я лежал на боку, в левом ухе звенело, правая ладонь горела огнём. Я слышал своё дыхание — частое, испуганное, и это бесило. Я не имею права бояться. Я уже всё пережил. Что ещё может случиться? Рак? Война? Конец света? Я справлюсь, я всегда справляюсь.

— Ты чо, дура? — заорал я, даже не увидев, кто меня толкнул. Голос сорвался, получилось хрипло и зло. Я сел, разодранной ладонью упёрся в асфальт, зашипел от боли и только тогда поднял глаза.

Передо мной стояла девушка. Лет двадцати, чуть полноватая, в длинной юбке цвета тёмной вишни и свитере на два размера больше, из которого торчали тонкие пальцы. Волосы — русые, почти пепельные, собраны в небрежный пучок на затылке, несколько прядей выбились и лезли в глаза. Она не смотрела на меня. Она отряхивала юбку — неторопливо, спокойно, будто только что не спасла чью-то жизнь, а просто присела на скамейку и испачкалась.

«— В следующий раз смотри по сторонам», — сказала она. Голос низкий, чуть хрипловатый, без злости, без упрёка. Просто констатация факта. Как если бы она сказала: «В следующий раз не забывай зонтик, собирается дождь».

Я замер. Мысли в голове заклинило, как шестерёнки без смазки. Я только что орал на человека, который... который что? Толкнул меня? Нет. Толчок был в спину, откинул меня вперёд, и велосипед пролетел мимо. Если бы не толчок, курьер сбил бы меня. Точно сбил бы. Я прикинул траекторию — да, в правое плечо, хорошо если без перелома. А мог и под колёса. Скорость у курьера была приличная.

Я медленно поднялся. Колено ныло, ладонь саднила, в наушниках, валявшихся на асфальте, всё ещё хрипела музыка. Я вытащил один, сунул в карман.

— Ты... — начал я и замолчал. Слова кончились. Горло сжалось. Внутри поднималось что-то тяжёлое, похожее на стыд, но стыд я чувствовал редко. Это было другое. Стыд бывает, когда сам виноват. А здесь я виноват. Полностью. Не смотрел по сторонам. Надел наушники на переходе. Дурак.