Спасти малыша. Бывшие

Глава 8.

Малыш продолжает рассматривать папочку сонными глазками. Не плачет. Он и не настолько осознанный сейчас, чтобы различать, кто чужой, а кто родной. Только меня выделяет. И хнычет, только если касается кто-то, кроме меня.

Гоню от себя мысли об этом моменте. Не хочется, чтобы первой эмоцией сына в отношении отца был страх.

Мой бывший медленно сжимает руку в неполный кулак и осторожно подносит полусогнутые пальцы к розовой щечке. Гладит нежную кожу, едва касаясь личика моего Горошика. А тот глазеет на папу с изумлением и чуть недовольно морщится, когда, рефлекторно приоткрыв рот, понимает, что бутылочки у Тима в руках нет. Отворачивается и ищет обиженными глазками меня.

По крайней мере, мне так кажется. И я порывисто подаюсь к ним. Мы сейчас очень близко. Чувствую дыхание Тимура, опаляющее кожу виска и стекающее волнительным потоком вниз, к плечу. Он не отстраняется. Не отодвигает меня. Наоборот, чувствую, как прижимается сильнее, аккуратно пропуская меня между собой и кроваткой.

Он выше намного. И я не мешаю Хановскому рассматривать сына с высоты своего недюжинного роста.

Замираю. Мы сейчас со стороны, как настоящая семья. Я с любовью ласкаю взором сладкие черты своего Горошика, а за спиной чувствую горячие объятия его папочки. Тим так и не убрал руку с края кроватки. И выглядит всё так, будто он и в самом деле обнимает меня сзади. Бедрами фиксирует. В мозгах творится невообразимое. Патока из сплава восторга и горечи.

Веня ерзает. Замечает меня и выгибается интуитивно, на руки просится. Вот-вот заплачет, если не добьется своего.

Смотрю на профиль бывшего. Идеальный, глаз не оторвать. И словно спрашиваю, как быть. Дать ли им еще время или уже всё? Знакомство состоялось.

Венюся всё беспокойнее. Тимур это тоже улавливает в поведении крошки. Вскидывает на меня взгляд, и я с изумлением примечаю там растерянность. И признательность, что плещется на дне, когда кладу ладонь на животик, обернутый в больничные ползунки и пеленки. Что-то невнятно шушукаю, но заговорить не решаюсь. Не хочу портить их момент и вмешиваться в это таинство – в их первую встречу.

С застопорившимся словно на мгновение сердцем ощущаю, как Тимур ведет по моей макушке своим упрямо очерченным подбородком. Будто гладит невзначай. Делает протяжный вдох. А потом... он возвращается к Венюсе.

- Я рад, что мы, наконец, познакомились, - хрипит Тимур, и я, обернувшись, с облегчением отмечаю, что на его губах играет еле заметная улыбка.

Не помню, когда в последний раз видела Хановского таким. Смягчившимся. Готовым проявить заботу о ком-то. Оберегающим. Он даже на меня сейчас смотрит иначе. Без колющей остроты пренебрежения. Невероятно, но с невысказанной благодарностью даже! И всё с тем же ускользающим от меня, что я не могу обернуть в слова.

Венечка хмурится, услышав незнакомый, басоватый голос. Однако его глазки всё так же широко раскрыты в наивном, искреннем любопытстве. А еще он поворачивает вдруг голову и пытается ухватить костяшки Тимура голодным ротиком.

Невольно ахаю и смеяться начинаю. Тихо, сдавленно. Но, кажется, грозного папочку только что покусали. А Тим в полном ошеломлении. Впивается в меня с такой беспомощностью в серых радужках! Отчего мне еще веселее становится.

- Он голоден, - поясняю я озадаченному папаше. – Сейчас его бутылочку должны принести уже. Обычно в это время кормление.

- А ты… ты не… - Хановскому не удается подобрать правильное слово, но его глаза соскальзывают с моего лица и упираются в грудь.

Мои руки тут же дают реакцию. Они дергаются и норовят прикрыть меня, хотя я в одежде, конечно. Но от этого взгляда чувствую себя голой. Слишком яркий огонь воспоминаний он будит. Чересчур пламенных и крайне неуместных.

Поворачиваюсь спиной, притворяясь, что надо отыскать что-то в прикроватной тумбочке. Буквально кидаюсь к ней, едва ли ни мечтая уменьшиться и спрятаться внутри. Причем не от Хановского с его глазами-раздевайками, а от самой себя. Потому что он, может, и не думал ничего такого, разнузданного. А вот я…

Разумеется, не думал! Он же про кормление сына спрашивал, а меня опять занесло.

- Грудное вскармливание пришлось прервать, - говорю, продолжая сидеть у тумбы и делая вид, что ищу там что-то. – Сначала я болела. Потом больницы эти, - делаю неопределенный жест поднятой над головой рукой. Не уточняю, что у меня был мастит. От слабости и стресса иммунитет упал ниже плинтуса. Ему об этом знать незачем. И что это боль адская кормить малыша в таком состоянии тоже нет смысла рассказывать. Но когда температура повысилась мне в принципе запретили молоко давать. Только сцеживала.

- А после, - поднимаюсь, пробурчав и это зачем-то, - я, ненормальная, еще пыталась на работу раньше времени вернуться,

Потому что деньги иссякали. Однако об этой детали уже молчу.

К тому времени Венечку уже ни раз пришлось на обследования везти. И сцеживать не всегда получалось вовремя… В общем накопилось всё…

- А сейчас он на специальном питании, - раскрываю суть проблемы дальше, поражаясь, насколько двоякие эмоции во мне всё это вызывает.

С одной стороны, бесит, что Хановский вдруг объявился и требует рассказывать всякие детали о сыне, которые он пропустил. А с другой, жутко приятно, что он малышом интересуется.

И потом, он же не сам здесь внезапно нарисовался, это я его привела. Сама. Выходит, обязана терпеливо отвечать на вопросы. Но кто бы знал, как это сложно-о…

- Зачем было на работу? – хватко вылавливает Хановский то, что я старалась оставить в тени из всего своего отчета. – У тебя ребенок болел, а ты о карьере думала?

Выпрямляюсь.

Вот как он это делает, а? Только-только смягчаюсь и решаю вести конструктивный разговор за ради общего малыша, как в меня пулей летят укоры.

Легкие жжет негодованием, когда, вобрав воздуха, отвечаю:

- Я о выживании думала! Ты меня, Хановский, ни с чем вытурил из своего дома. А мне этого самого ребенка кормить и растить надо было.