Спасти наследника Дракона

Глава 11. В такое сложно поверить

Сознание вернулось ко мне как по щелчку пальцев, а вот соображалка включилась не сразу. Испуганная пронизывающе ярким светом и творящейся внутри помещения многолюдной суетой, я метнулась в ближайший угол, где не могла никому помешать. И уже оттуда наверняка круглыми, бездумными, как у пластмассовой куклы, глазами наблюдала за действиями людей в медицинских костюмах и масках.

Они столпились у операционного стола, где лежало чьё-то изломанное, искорёженное тело, залитое кровью.

Зрелище чужого несчастья притягивало взгляд, будто магнитом. И я всё смотрела туда. Вглядывалась с каким-то странным болезненным любопытством в просветы, образующиеся от движения возле стола операционной бригады. Наблюдала за ними и безмолвным, находящимся без сознания пациентом, затаив дыхание и сжав кулаки, пока не осознала вдруг — да это же я.

Это не чьё-то тело — моё.

Ну или моей сестры-близнеца, о существовании которой до этой минуты я не подозревала.

Дурацкая версия, знаю. Но поверить в собственную смерть сложно, даже когда видишь её собственными глазами.

Только какими глазами, когда глаза там, где и моё тело, а я здесь и смотрю на него?

У меня мозг ломался из-за несоответствия того, что я видела и слышала, и того, что ощущала.

До этой минуты я не верила ни в эзотерику, ни во всякое религиозное. А теперь смотрела на себя бездыханную со стороны. Причём стояла в тех же промокших кроссовках, дешёвом халатике и в тёплом жилете. И с бейджиком на груди. Ощущала себя живой и здоровой, дышала, моргала — и видела собственное неподвижное тело. И те же кроссовки на нём, что находились сейчас и на мне. Я не была ни прозрачной, ни тусклой, ни чёрно-белой, как показывают в кино, а точно такой, какой привыкла себя видеть всегда — самой обычной, живой.

Нет, это всё дурной сон. Или бред. Легче и правда поверить в сестру-близнеца, чем вот так оказаться свидетелем собственной смерти.

— Давление критически снизилось! Сердцебиение отсутствует. Готовим разряд!

Под раздавшийся треск дефибриллятора в груди что-то кольнуло, и я невольно шагнула вперёд, ближе к столу и телу на нём.

— Ещё разряд! — приказал тот же мужской грубый голос. — Ефимова, ты чего спишь? Неси...

Что некой Ефимовой следовало срочно принести, я не дослушала. Молодая девушка, резко отпрянувшая от стола, оказалась совсем рядом со мной. Ещё миг, и она прошла сквозь меня, словно преграды не существовало.

Но не только она, я тоже ничего не почувствовала. Ни холода, ни тепла, ни какого-либо сопротивления. Вообще ничего — кроме леденящего ужаса и окончательного понимания: моя душа отделилась от тела, я умерла.

Убегая от всего этого пугающего, я попятилась. Рука невольно прошла сквозь столик с инструментами. Я натолкнулась, вернее, прошла сквозь врача. Вскрикнула, дёрнулась в сторону и, споткнувшись на ровном месте, вывалилась через стену в примыкающий к операционной коридор.

Тут было намного тише, безлюдней, спокойней. Но меня трясло всё равно. От того, что я видела, от понимания случившегося со мной и полного непонимания, что теперь со всем этим делать.

Жизнь и здоровье того малыша, конечно, стоили риска. Оттолкнув его от машины, себя я не спасла. И не жалела об этом. Вот только не думала, не подозревала даже, что посмертие выглядит и ощущается так.

— Господи, Милка, ну какая же ты дура. Дура какая, — раздалось в тишине.

Я резко оглянулась.

На единственном занятом стуле из длинного ряда сидел Руслан. Выглядел непривычно — весь какой-то помятый, растрёпанный. Дорогое чёрное полупальто валялось на соседнем сидении, рукава свешивались до пола.

Руслан сидел, низко наклонившись вперёд, его локти упирались в колени. Он держался за голову и монотонно раскачивался, словно дерево на ветру. Взад-вперёд, взад-вперёд, будто его мучила нестерпимая боль.

— Милка, Мила, клянусь, когда ты выкарабкаешься, я тебя сам убью. Это ж надо... Надо быть такой... такой... такой дурой!

Он вдруг вскочил на ноги и крикнул, глядя прямо на меня:

— Ну вот чего ты добилась своим героизмом? Кому ты что доказала? Та дура губастая забрала своего пацана и всё, даже спасибо тебе не сказала. И никто не сказал. Посмотри, здесь только я... — У него голос сорвался, и я услышала почти хрип: — Здесь только я, и ты меня ненавидишь, Людмила.

Веки и нос Руслана покраснели. Из глаз катились слёзы, прозрачные и крупные, как у обиженного малыша.

Никогда прежде я не видела его в таком состоянии. И не увидела бы, если бы он правда видел меня. Но нет, он не со мной говорил. А с той мной, которая сейчас лежала на операционном столе и всё ещё жила в его воображении.

Его лицо сейчас напомнило мне другого Руслана. Того, кто смотрел влюблённым взглядом, не мог надышаться от нашей близости, нежности. Я уже и забыла, каким мой бывший муж мог быть, когда не строил из себя хозяина мира.

Он раздражённо смахнул влагу с лица, и на щеке осталось красное пятно от засохшей на его руках крови.

Так что это получается, он там, на стоянке у магазина, прикасался ко мне? Может, даже нёс на руках или помогал скорой?

Руслан вдруг шагнул прямо на меня. Я не успела отскочить в сторону. Он прошёл сквозь меня, и я услышала короткий гулкий звук удара о стену.

— Какая же ты, Милка, дура. Жила б и жила ещё тыщу лет. Да я б тебе... всё. Всё, что угодно, чтобы ты была со мной счастлива.

От его слов в груди стало жарко.

— Послушай, Руслан. Мы плохо расстались, но я на тебя зла не держу.

Он даже не шелохнулся. Так и стоял у стены, вытирая лицо и размазывая по нему кровь всё больше и больше.

Дверь операционной открылась, и услышала я уже знакомый грубоватый голос:

— Руслан Аркадьевич.

— Да, это я, — ответил Руслан совсем другим тоном и подошёл к врачу. — Ну что, как моя жена? Как прошла операция? Ей долго придётся восстанавливаться? Если что-то надо, то я всё необходимое оплачу.

Врач покачал головой.