Спасти Помпеи? Миссия невыполнима!

Глава 3.

Глава 3.

Имя на воске и хлеб с маслом

Утро пахло глиной, верёвкой и водой, которую только что вылили на каменную пыль. Дом «Серый Пёс» дышал внутри ровно, как человек, который наконец выбрался из тесной рубахи на размер меньше. Печь не шипела, огонь сидел в ней прилично и не дымилась, как вчерашний обиженный мальчишка; стены терпеливо глотали сырость ночи. Лика шуршала у порога — подметала камень аккуратно, будто от этого зависела погода. С платком она подружилась так же быстро, как с новой миской: белый — на утро, тёмный — «на рынок», с лёгкой узорчатой каймой, которую она время от времени гладит большим пальцем — свой, «не у всех».

Я поставила на плиту воду, сунула в неё пару листиков мяты и ещё один — для смелости — шалфея: пусть этот дом сразу запомнит, что у него есть запахи. На колене — мешочек с мелким серебром, внутри — несколько «тяжёлых» монет, которые лучше не звенеть понапрасну. Перстень на пальце разогрелся едва-едва — так бывает у камня, когда солнце только поднимается: ладонь ещё холодная, а прикасаешься — и уже угадываешь тепло.

— К Публию — до разгара, — сказала я, глотая горячую воду, как лекарство. — Потом — Эдилу глаза показать. И сандалии мне — эти ботинки на солнце превращают ноги в кашу.

— У Пота — сшила быстро, — отозвалась Лика. — Но не бери «сестринские скидки». Скажи — «потом вторую пару». Ему так приятнее.

Она говорила деловым шёпотом, таким, каким в городе объясняют дорогу не только по улицам, но и по характерам. Двор будто прислушивался к её голосу — ему нравилось, когда в нём звучат человеческие слова, простые и нужные: вода, хлеб, печь, имя.

— Нам нужен свидетель, — напомнила я. — Ты — первая. Второй — Марк.

Имя Марка разложилось в груди неожиданно легко, как правильно связанный узел. Я видела, как он смотрит: не на платье, не на руки — на то, как ты держишь взгляд. Таких лучше не просить «одолжений». У них иначе устроено: говоришь, что надо — и платишь именно тем, чем у них берут.

К Марку мы пошли не короткой дорогой, а «правильной»: через те улицы, которые надо, чтобы на тебя насмотрелись без суеты. Рынок уже набирал обороты — лепёшки шипели ароматом на каменных плитах, лавровые венки поджидали чьи-то головы, мальчишки уже успели проиграть и выиграть у костей на пару криков. Я купила две тонких чёрных ленточки у Ланы — одну Лике, одну себе; слово «подружиться» с волосами тут имеет почти юридический вес.

Марк оказался там, где его и следовало искать в это время: у ряда с зеленью, где лист салата роняет каплю росы, а петрушка пахнет не как приправа, а как совет. На нём была та самая туника, на поясе нож, лицо — так же ровно-спокойное, но щёки порозовели от работы. Он уже успел продать часть зелени, а остальное так уверенно лежало в корзинах, словно знало цену своей свежести.

— Доброе утро, — сказала я. — Нужна твоя помощь. Свидетель у писца. Я беру дом у северного склона. Надо, чтобы у записи было два лица. Одно — вот, — кивнула на Лику. — Второе — твоё, если не против.

Он не стал изображать удивление. Сначала посмотрел на мои руки — чистые, но с отметинами вчерашнего камня, потом — на Лику, которая стояла не «за мной», а «со мной», ещё — на платок у меня на голове — завязан «дорожно», как надо, не играя в вдову.

— Приду, — сказал он, будто это давно решено. — Когда?

— Сейчас, — ответила я. — У Публия.

— Хорошо, — Марк убрал нож, сказал соседу: «посмотри», — и пошёл, как идут люди, которым не надо повторять маршрут.

Публий уже был на месте — чернила заблестели на его пальцах, как маленькие зеркальца; рядом лежала связка табличек, где чужие судьбы сидели в тесных, но прочных строчках. Он кивнул мне и сразу на Марка — тот кивнул в ответ. Лика от волнения держала мой подол — я слегка отодвинула её руку, и она поняла: «держись сама».

— Имя, — сказал Публий.

— Алесия, — четко.

— Место — дом у северного склона, третий год пустует, вода рядом, — бубнил он сам себе. — Свидетели — Марк… — он написал имя так, как пишет привычные вещи, — и Лика.

Лика расправила плечи так серьёзно, будто ей вручали не шнурок, а принятые на хранение ключи от города. Марк смотрел на таблички без суеверного страха — уважительно. Я положила на край стола серебро — ту «половину внесения», о которой договаривались вчера.

— Эдилу я подам запись к полудню, — сказал Публий. — Если никто не объявится из рода — в течение трёх дней запись станет крепкой. До этого — не трогай чужие стены громко.

— Громко не люблю, — отозвалась я, чувствуя, как внутри отзывается слово «крепкой» — как музыка на правильной ноте.

Мы не стали устраивать «праздник бумаге». Марк вернулся к своей зелени так, будто отвлёкся на глоток воды; я — купила у Авлы хлеб, как и обещала дому, и по пути к Лане — тёмный платок для Лики «на плохую улицу». На углу крикнули — кто-то ругался из-за цены рыбы; в тени лопались финики, как маленькие солнца; из-за лавки выскочил мальчишка и едва не врезался мне в колени — Лика поймала его за ворот, как кошка ловит котёнка за загривок: без злости, но по делу.

У Эдила я появилась не с штурмом, а «как будто давно хожу»: принесла короткий свиток, который мне выдал Публий — маленькая сухая строчка, запах чернил и терпкий привкус ответственности. Во дворе сидел помощник — негромкий, с волосами, собранными на затылке кожаной тесёмкой; люди приходили, уходили, на всём лежала тень деловитости. Я не стала пялиться на его тоги и печати — смотрела в глаза: «я — не проситель; я — налог будущего».

— Запись подана, — сказал он, не вдаваясь в детали. — Проверим, опросим соседа, через три дня придёшь за подтверждением. До этого — не спорь с теми, кто любит спорить.

— Я люблю спорить, — сообщила я честно. — Но умею откладывать удовольствие.

Улыбка у него отразилась так быстро, что я почти не успела её заметить. Лика переступила с ноги на ногу — ей хотелось уже бежать в «Серого Пса», чтобы показать дому свой тёмный платок и новое серьёзное лицо.