Спасти Помпеи? Миссия невыполнима!

Глава 4.

Глава 4.

Сад «Серого Пса»

Дождь пришёл, как и обещал Гай: без угроз, но настойчиво. С утра небо зажмурилось белесым светом, потом из тонких трещин над городом потекла вода — не «ливень», что обрывает разговоры, а «работа», что заставляет всё в доме по-другому звучать. Камень с благодарностью принял первый долгий глоток; земля под оливами подняла голову; воздух стал пахнуть чистым полотном, которое только что сняли с верёвки.

Мы с Ликой вышли во двор босиком: ступить на мокрый камень — значит услышать город ногами. Вода бежала по тропинкам, которые вчера я нарисовала в голове, и это было лучше любой похвалы. «Мало, но ровно» — работает. Я углубила миску под старым деревом — пальцы быстро находят нужную глубину, как зубы — старый шов. Лика подставила кувшин — вода глухо запела о глину.

— Сегодня — без рынка, — сказала я. — Мы — «с внутренней стороны» живём. Девочки, — это я себя так называю иногда нарочно, чтоб не важничать, — любят такие дни: дом раскладывается на части, а к вечеру снова складывается, но уже «наш».

— Дом — это когда пахнет «наш», — согласилась Лика серьёзно. — Я научилась.

Печь не сдалась дождю — держала свой жар так, будто снаружи вообще никого не было. Я замесила лепёшки с рубленой травой, Лика крутила маленькие шарики из теста — «для соседских детей», как она выразилась. Соседи — штука неизбежная: если не накормить их хотя бы запахом — они накормят тебя разговорами. Я выбираю первое.

Днём дождь стих. Под вечер пришёл Гай — с глиной на руках, как скульптор, и мы вдвоём, без разговоров «о высоком», подмазали швы — там, где вода любит шептать камню свою песню разрушения. Лика подавала нам глину шустро, вовремя; она вообще быстро обучалась ритму дома.

— Публий прислал мальчика, — сказала она, когда мы с Гаем одновременно вытерли ладони об грубую ткань и пламя вздохнуло: «довольна». — Запись — крепкая. Я дала мальчику лепёшку. Он сказал, что у тебя «чёткий почерк», — подражала мальчиковой важности.

«Крепкая» прозвучало как обещание, которое мы уже выполняем. Я поставила на стол «приправа-масло» — наше, с мятой, и ещё — с кусочком чеснока, растёртого с солью. Гай молча макнул — века каменщиков учат их выражать чувства экономно. Но я видела: ему понравилось. Он положил на порог ещё один камень — совсем маленький, «чтобы не забывать, что малое — тоже камень».

— Завтра — к Нере, — напомнила Лика. — И к Гаю… ещё камня?

— Завтра — к Титу Вару, — поправила я. — Я отложила «споры» на один день. Отложила — значит, пора. Но сначала — женщины. Женщины — это как первые капли дождя: если они падают правильно — потом пойдет дождь.

Мы заночевали рано. Дождь с улицы шуршал о порог, как мышь; на полке мягко светила лампа; дом тянул на себе наши сны, как кошка перетаскивает котят — бережно, но уверенно.

---

Утро — сухое, блестящее: камень под солнцем вдруг стал пахнуть железом. На рынке я взяла у Гая немного одного масла «для обмена» — оливковое, чистое, «лучше не бывает», и принесла Нере две маленькие баночки: наше — с травой, и его — «базовое», чтоб было с чем сравнивать. Женщины не любят «обманы», они любят «выбор». Мы одновременно сговорились, не зная: одну баночку Нера тут же открыла, села на пороге, макнула кусок хлеба — в глазах у неё на секунду мелькнул огонь человека, который любит нюансы.

— Это — как первый день после дождя, — сказала она. — Когда трава ещё мокрая, а воздух — чистый.

— Это — мята, — ответила я, смешно деловой. — У тебя её много. Я просто попросила масло её послушать.

— Пусть слушает, — отозвалась Нера. — Женщины расскажут. Не расскажут — напомню.

Я оставила у неё баночку, другую — с «базовым» — завернула в полотно: отнесла Гаю. «Это — для тебя, чтобы знать, что у меня — не лучше твоего. Просто другое.» Он кивнул — головы мастеров понимают подобные вещи без длинной реторики.

Потом — форум. Тит Вар снова стоял в лёгкой тени — там, где тени учатся быть терпеливыми. Он спорил с лысоватым господином о том, что «плохой закон лучше отсутствия закона». Я ненавязчиво подслушала минуту, потом не выдержала:

— Плохой закон — как плохая верёвка, — сказала я. — Лучше уж никуда не лезть, чем лезть по ней. Но если другого нет — надо лезть, держа петлю, — вот тут, — показала я кистью — навык автоматом, — и не доверять ей слишком.

Несколько голов повернулись. Тит Вар заметил, как я держу кисть — его это убедило больше, чем слова.

— Ты по горам, — сказал он. — И по словам тоже. Это редкое сочетание.

— По людям, — поправила я. — Они — сложнее.

Мы не стали устраивать философский пир на весь рынок. Тит спросил, где мой дом — я сказала: «у северного склона, у поздней тени». Он пожал плечами — «далековато» — и обещал заглянуть, «если ноги приведут». Я не настаивала: ноги — лучше знают, куда идти.

Днём я купила у Миро пару «умных» кувшинов — он действительно поёт им в процессе, и глина от этого терпимее к воде. Ещё — у Пота тонкие кожаные ремешки — на будущие мешочки. Лика выторговала у лавочницы два старых полотна — они пахли чужими домами — и расстелила их у нас — чтобы «наш дом стал старше на пару лет».

— Ты, — сказала она вдруг, непривычно теребя платок, — меня… не бросишь?

— Нет, — ответила я, не раздумывая. — Если не убежишь.

— Убегать — смысла нет, — буркнула Лика. — Тут хлеб пахнет правильно.

Это, пожалуй, лучший комплимент дому.

---

Под вечер мы вдвоём — без гостей — вышли в сад. Сад — громкое слово для ряда усталых пней и нескольких живых стволов, но «слова учатся» постепенно. Я принесла из «кармана» маленький, как ладонь, мешочек зерна — простого, белёсого, и пахнувшего будущей кашей. Мы не сеяли «много» — несколько рядков, там, где земля вчера приняла воду так, как я просила. Лика молчала, но её пальцы еле заметно улыбались.

— Скажи, — спросила она у меня, — почему ты говоришь с землёй, как с человеком?

— Потому что она отвечает, — сказала я. — Просто у неё другой язык.