Спасти Всех. 18+

ПРОЛОГ.

Он обещал, что это займет пять минут.

Мама стояла у зеркала в прихожей, поправляя сережки — две капли янтаря, которые папа привез из Калининграда. Ева помнила каждую деталь: скрип половицы под мамиными туфлями, запах ее духов «L’Air du Temps», который она всегда наносила за уши, и свет из кухни, падающий на паркет желтой трапецией.

— Мы в магазин и обратно, — сказала мама, поворачиваясь к ней. — Присмотришь за братом? Десять минут.

— Пятнадцать, — поправил папа из коридора. — Ему же надо выбрать мороженое. Ты знаешь Данилу.

Мальчик сидел на ковре в зале. Ему было шесть. Он строил башню из деревянных кубиков с буквами — те самые, которые Ева ненавидела, потому что буква «Ё» вечно терялась. Сейчас он сосредоточенно водружал куб с «М» на куб с «И», высунув кончик языка.

— Мир, — прочитал он вслух, когда башня устояла. — Мам, я построил мир!

— Молодец, — мама поцеловала его в макушку, потом наклонилась к Еве. — Ключ под ковриком, как всегда. Никому не открывай.

— Я не маленькая, — буркнула Ева, хотя ей нравилось, когда мама так говорит. Это делало ее взрослой.

Щелкнул замок входной двери. Шаги затихли на лестничной клетке.

Ева легла на диван с книжкой. Это был детектив для подростков — она перечитывала его в третий раз, потому что героиня, девочка по имени Агата, всегда находила то, что теряли другие. Ева хотела быть как Агата: находить, спасать, чинить. С раннего возраста ей стали нравится фильмы с героями, что спасали города, детективы и фэнтези, приключения и хорроры, боевики и аниме, в отличие от своих ровесниц, которые сохли по сопливым романам и мечтали о принцах на белом коне.

— Ева, смотри! — Данила поднял над головой куб с «Ё», которого он никогда не мог найти. — Я нашел!

— Молодец, — сказала она, не поднимая глаз от страницы. Ей не особо было интересно следить за мальчишкой, ведь сам уже мог со всем справиться! И все эти глупые лепеты… с каждым годом начинали раздражать ее сильнее.

Потом она услышала звук. Скорее, даже отсутствие звука. Как будто кто-то перекрыл кислород в квартире. Телевизор у соседей сверху продолжал бубнить, машины за окном шуршали шинами, но вот внутри стало тихо.

А потом — шаги на лестничной клетке.

Ева подумала, что родители забыли кошелек. Папа всегда забывал его. Она уже хотела крикнуть: «Я открою!», но что-то ее остановило. Тот самый нюх, который потом, через двадцать лет, будет называться «профессиональным чутьем», а сейчас был просто холодом в животе.

Шаги были не родительские. Родители поднимались быстро, в четыре ступеньки. Эти же шаги были медленными. Тяжелыми. Кто-то поднимался по лестнице и останавливался на каждой площадке, кто-то, кто двигался прямо к их квартире.

Ева села на диване. Книжка упала на пол.

— Данила, — сказала она настороженным шепотом. — Иди ко мне.

— Я строю! – возмутился громко брат.

— Иди ко мне сейчас же.

Она не узнала свой голос. Он прозвучал так, как потом будет звучать на всех местах преступлений — жестко, командно, без вариантов. Данила поднял голову и испугался то ли ее тона, то ли ее лица, и пополз к дивану.

Замок входной двери дернулся. Это был не ключ. Отмычка. Ева узнала этот звук, потому что папа однажды показывал ей, как работает замок, и говорил: «Слышишь, когда ключ — это мягко, но вот когда кто-то ковыряется — это металл о металл». Тогда ей было восемь, и девочка умоляла отца показать, работают ли так же отмычки в жизни, как и в фильмах.

— Ева? Что это? Мне страшно, — прошептал Данила, прижимаясь к ее ногам.

— Тихо.

Она подняла его с пола, посадила на диван, а сама спрыгнула с него. В голове работала какая-то древняя, животная схема. Они на третьем этаже. Окно выходит во двор. Балкона нет. Черный ход? Нет. Есть только дверь, и в эту дверь кто-то явно пытался вломиться сейчас.

— Залезай под кровать, — прошипела она. — Быстро.

— Но там темно...

— Залезай!

Она засунула его под двуспальную кровать родителей, натянула длинное покрывало так, чтобы оно касалось пола. Сама встала на колени и замерла.

Сердце колотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она слышала, как внутри нее бьется что-то огромное, как птица в клетке.

Дверь открылась.

Не хлопнула. Не скрипнула. Просто тихо, плавно отворилась, как будто ветер. Ева выглянула из-за угла спальни в коридор.

Мужчина был высокий. Она запомнила только спину — куртка, темная, блестящая, как кожа ската, и руки. Он что-то держал. Она не поняла что. Потом, уже взрослой, на допросах и в отчетах, она узнает: монтировка. Тонкая, изогнутая, для вскрытия пластиковых окон и не только.

Он постоял в прихожей. Потом повернул голову. Ева не видела лица — только край челюсти и то, как он принюхивается, как зверь, вошедший в чужую нору.

Он пошел на кухню.

Ева поняла, что это ее шанс. Пять секунд. Может, семь. Она могла бы выскочить, схватить Данилу и выбежать в подъезд. Дверь была открыта. Внизу — улица и люди ,которые помогут.

Она начала подниматься с колен…

И услышала, как Данила всхлипнул под кроватью.

Громко. По-детски, когда нос закладывает и дыхание перехватывает от страха.

На кухне замерли шаги.

— Ева, — позвал Данила из-под кровати, не понимая, что происходит. — Ева, где ты?

Она метнулась обратно. Нырнула под кровать, зажала брату рот рукой. Он дернулся, захрипел, но она держала. Держала, потому что знала: если он закричит, если заплачет, этот человек их найдет.

Шаги вышли из кухни и медленно, мучительно пошли по коридору.

Ева смотрела в щель между полом и покрывалом. Она видела носки его ботинок, потом — как он наклоняется. Покрывало колыхнулось от его дыхания.

Сейчас найдет. Сейчас!

Она зажмурилась. Все тело превратилось в одну точку — ладонь, зажимающая рот брата. Она чувствовала, как его слезы текут по ее пальцам, как он дрожит, как его маленькое сердце бьется о ее ладонь.