Спасти Золотого Дракона

26

На душе у Лайгона было паршиво. Прощание с Алисией пошатнули его нерушимую уверенность, что однажды у него получится окончательно избавиться от человеческих эмоций. Ему даже стали приходить в голову вредные и опасные мысли о том, что, возможно, и не стоило пытаться заглушить в себе человека. Возможно, тогда он мог бы быть открытым и приятным, как Алдан, смог бы тоже запросто развеселить или ввергнуть в восторг Алисию и уж точно не стал бы покидать тех, кого ему покидать не хотелось, но разум и холодная расчётливость заставляли его уйти.

Подобные мысли усилили желание выместить боль на ком-нибудь. Он понимал, что меняется, что начинает походить на своего ненавистного отца тем, что жалкие создания из другого мира становятся ему дороги, а значит, он слабеет. Избавиться от этого мерзкого ощущения можно было только доказав себе, что он по-прежнему силён и безжалостен, что этот мир никак не повлиял на него, и он по-прежнему один и сам за себя.

Валинкарец шёл быстрыми широкими шагами, сжимая в руке посох. Ориентироваться он уже приноровился и даже здесь, в незнакомом лесу, не отклонился от намеченной цели, о чём можно было с уверенностью судить по тому, что мужчина уже начал отчётливо слышать гоблинов. Предвкушая расправу, Лайгон перешёл на бег. Хотелось разогнать кровь в венах до того, как начнётся схватка, почувствовать всю ненависть, что годами копилась в нём и выплеснуть здесь и сейчас на противников. Давно, ужасно давно не доводилось ему участвовать в масштабных сражениях, и он улыбался, предвкушая бой.

Маг застал врагов в полной боевой готовности. Они, правда, вовсе не ждали Лайгона, а были заняты и весьма увлечены своими проблемами, а именно обступали дерево, с которого светловолосый молодой человек методично отстреливал их из лука. Меткий парень. Лайгон вновь вспомнил, что не владеет луком, и это воспоминание на миг вернуло его в Валинкар, в далёкое время, когда он был слаб и ничтожен, и находились те, кто любил об этом напомнить.

О, как же кстати пришлось это воспоминание сейчас! Зелёные глаза полыхнули гневом, древней обидой и холодной ненавистью. Он видел врагов, но они, увлечённые лучником, совершенно не замечали его.

Отвратительные существа злобно рычали, временами кто-то из них предпринимал попытку взобраться на дерево, но лучник ловко убивал таких смелых особей. Некоторые пытались сбить светловолосого, швыряя в него своё оружие, от которого тот ловко увёртывался, если была такая необходимость, но большинство подобных бросков не представляли для него ни малейшей опасности: оружие не долетало до него, ударяясь о какую-нибудь встреченную на своём пути ветку. Но, несмотря на столь захватывающее занятие, стоило приблизиться, как валинкарца сразу заметили. Сам мужчина с удивлением и интересом разглядывал невиданных ранее существ с большими уродливыми ушами, безобразными лицами и ужасными полубезумными глазами. Роста они были ненамного ниже мага, а некоторые отдельные представитель даже заметно выше.

Отвратительный всё же мир, кого только не встретишь в здешних местах! Но здесь определённо было лучше, чем в Валинкаре. Теперь, когда часть магии вернулась, этот мир не казался больше склепом, в котором Мэггон и Феронд решили похоронить его.

Лайгон привычным движением вскинул посох и направил на врагов, которые сразу позабыли о недосягаемом лучнике и переключились на вновь прибывшего. Гоблины не приняли направленный на них посох всерьёз, и это несколько задело самолюбие Лайгона. Он хотел внушать страх. По крайней мере, сейчас, измученный своими мыслями и ненавидящий всё вокруг.

Мощный поток энергии откинул первых приблизившихся с такой силой, что признаков жизни они больше не подавали. Остальные стушевались, не понимая, что происходит, и замерли, не решаясь нападать. Лучник не прекратил прореживать нестройные ряды гоблинов, и Лайгон тоже не стал медлить, поскольку всерьёз опасался, что ему может и не достаться врагов, если у лучника большой запас стрел.

С кровожадной улыбкой он наносил магические удары один за другим, ощущая свою силу, несокрушимость и величие. Его глаза горели азартом боя. Это забытое ощущение могущества и власти, пусть даже над жалкими существами, опьяняло… но не приносило удовлетворения. Не такие чувства он надеялся испытывать: бой должен был заставить его не думать больше ни о чём, но этого не происходило. Валинкарец не мог понять, почему. Он не желал верить, что это как-то связано с тем, что он оставил своих товарищей.

От этого Лайгон злился сильней, и когда уже все гоблины были повержены, он всё продолжал бить по ним, наблюдая, как тяжёлые доспехи, оружие и орочьи тела под действием магической энергии сминаются, перемешиваясь в одно неоднородное месиво. Он вкладывал в свои действия всю ненависть к валинкарцам, обрёкшим его на странствия в этом мире, ставящем под сомнения все его идеалы и принципы… и к самому себе. Да, как бы он ни старался скрыть это, сейчас он ненавидел себя сильнее, чем кого бы то ни было.

Он хотел остаться с Алисией. Это то, чего желала его душа. Поступать по велению сердце - не в этом ли сила и свобода? Не на это ли намекал Алдан, говоря про рамки, в которые маг сам себя загоняет?

От этих рамок остро захотелось избавиться.

Воздух наполнился противным запахом гоблинской крови, вонь от которой оказалась ещё отвратительней, чем от орочей. Лицо мага выражало омерзение, его подташнивало от этого запаха, но ярость была сильна, потому он не останавливался и не спешил покидать место этой короткой битвы. Гоблинская кровь наполнила воздух смрадом, схожим с тем, какой получается от протухшего мяса. Мужчина краем сознания отметил, что, наверно, все внутренности этих существ гнилые. До этого дня он и представить себе не мог, что кровь живого существа способна источать подобную тленную вонь.

Наконец, Лайгон выдохся.

Он оглядел поле боя, усеянное ошмётками его врагов, и присел на трухлявый пень, оказавшийся поблизости. Тусклым взглядом мужчина проследил за лучником, который только сейчас решился спрыгнуть с дерева и о существовании которого, к своему стыду, Лайгон напрочь забыл. Это было непростительно, ведь незнакомец мог выпустить стрелу и в него. Спрыгнувший с дерева был гибок, строен, а по плечам его струились светлые волосы.