Спасти Золотого Дракона

30

По версии Алдана, друиды в своих поисках мира, пригодного для жизни крылатых друзей, однажды наткнулись на весьма враждебный мир драконов, причём оказались там в разгар войны. Это было весьма опасно для них. Чтобы вернуться обратно в свой мир усилий не требовалось, но нужно было время. Продержаться следовало совсем немного, не больше получаса, но в мире драконов - устойчивых к магии существ - друидам это время могло дорого стоить. В решающий момент, когда один кровожадный озлобленный дракон заметил пришельцев и хотел с ними расправиться, появился тот самый Золотой Дракон. Доподлинно неизвестно, была ли эпичная битва за сохранение жизни друидам между драконами, но факт остаётся фактом – Золотой Дракон спас друидов, но при этом переместился вместе с ними в их мир.

Конечно, сразу было принято решение вернуть его домой, но полчаса, требующиеся на восстановление сил портала, сыграли с ними злую шутку: то ли от переоклиматизации, то ли от чего-то ещё дракон уснул. Будить его не решились, поскольку просто так его и не разбудишь, нужно что-то мощное; да к тому же друиды слышали где-то, что разбуженный дракон – существо агрессивное, мстительное и на здравые рассуждения не способное. Сдвинуть такое тело без магии население этого мира в те времена не могло, и Золотого Дракона пришлось оставить в покое.

За долгие тысячелетия вокруг дракона силами природы и с помощью заботливых друидов образовалась скалистая гора, которая за счёт мельчайшей пыльцы с его золотой чешуи приобрела золотистый цвет, за что и получила название Янтарная Гора. А уже вокруг этой горы образовались обычные серые горы, и названия им никто дать так и не удосужился.

Друиды вскоре нашли новый дом, и жители этого мира переселились туда, но всё равно первые несколько тысяч лет друиды исправно возвращались в этот мир, проведывали спящего друга, но ничего придумать по-прежнему не могли. Постепенно их визиты стали всё реже, а потом они и вовсе перестали наведываться, а широкий коридор в скале, ведущий к дракону, постепенно превратился в едва заметную заросшую тропу. Так в этом мире о Золотом Драконе осталась полузабытая легенда. И мало кто мог знать, что в его мире о нём не забывали ни на минуту, и по сей день драконы ждут его возвращения.

- Красивая легенда, - оценил Элдор и грустно добавил: - Всё равно не верится, что Энфиль – это Варт. Он всеми любимый и почитаемый правитель светлых эльфов, зачем ему всё это?

Тёмный остановился, печально посмотрел на эльфа и ответил:

- Не каждому под силу справиться с искушением владеть большим, чем он владеет, особенно если у него есть такая возможность. Энфилю мало быть правителем светлых эльфов, он бы мог править всеми расами и именно этого он хочет теперь.

- Эльфы бы не стали ему помогать, мы справедливый народ! – горячо воскликнул Элдор, и Тёмный положил свою ладонь ему на плечо, после чего стал говорить медленно и сочувственно:

- Да, именно поэтому ему нужен дракон. Его план весьма неплох. Ты и прочие, направленные к Янтарное Горе, погибните либо в ней, либо по пути к ней или на обратном пути, потому что в лесах полно орков, а вы все идёте по одиночке. Но всё равно хоть один из вас дойдёт до цели и разбудит дракона, погибнув при этом. Дракон способен вселить ужас всем, стоит его разбудить – и полмира будет сожжено. Не знаю, каким способом он планирует убить его потом, но уверен, именно это он и сделает, доказав всем могущество светлых эльфов и прежде всего своё. Мир будет разрушен, но он станет его, и это никто не подумает оспаривать.

- Это подло, - тихо заметил Элдор.

- Да, это подло, - кивнул Алдан и тяжело вздохнул, бросив мимолётный взгляд на валинкарца.

Лайгон, слушавший этот разговор, подумал, что план Энфиля чем-то напоминает его собственный относительно Валинкара. Выходило, что и сам он ничем не лучше правителя светлых эльфов. Маг чувствовал, что Тёмный знает об этом, догадывается, что какая-то подлость входит в планы Лайгона. Это сбивало с толку. Почему он не пытается остановить его? Зачем вернул боевую магию? Хочет подарить ему последний шанс исправиться, как это сделал Мэггон? Валинкарец сжал кулаки от подступающей злости: ему не нужны подачки эльфа и он не собирается оправдывать надежды Алдана и своего отца. Он одиночка. И основная прелесть этого в том, что одиночество позволяет не чувствовать себя никому и ничем обязанным.

Он посмотрел на Алисию, которая уже снова о чём-то говорила с Алданом. Нет, она не вернулась в прежнее беззаботное состояние. Напряжённость и сокрушённость видел в ней валинкарец, но ей не нужна была ни его поддержка, ни его нежность. Она ведь не могла не заметить, как дорога стала ему. Лайгон не понимал, почему она так разозлилась на то, что для него было радостью узнать, что её жизнь длинна. По его мнению, это должно было сблизить их, но нет же, ей явно хотелось, чтобы он был готов страдать из-за неё. Ей хотелось, чтобы он привязался к ней настолько, полюбил так сильно, что за жалкие годы с ней был бы готов расплачиваться тысячелетиями одиночества, отравляемыми воспоминаниями о светлом прошлом.

А он не был готов и потому не был нужен. Одиночество прекрасно, пока не знаешь другой жизни. Хорошо, что Алисия вовремя остановила его душевный порыв, нельзя было подпускать её ещё ближе к себе. Всё получилось правильно. Чем больше об этом размышлял Лайгон, тем легче ему становилось. Он привык уговаривать себя, запрещать себе и доказывать себе свою правоту. Эта способность защищала его от лишних переживаний. Вот и сейчас он довольно аргументировано заверил себя в том, что его мимолётная нежность – лишь случайный порыв, отголосок недобитых человеческих эмоций. Люди любят страдать. Даже самые светлые чувства у них идут бок о бок со страданиями. Лайгон не должен уподобляться им. Если бы в детстве и юности он был осмотрительнее, если бы умел тогда различать, когда в нём говорило человеческое начало, а когда валинкарское, сейчас бы он не прозябал в этом мире, а жил в Валинкаре и все жители считали бы наследным принцем его, а не Феронда. Но он не был осмотрительным, и Мэггон понял, что он всё-таки наполовину человек, и эта половина его вполне полноправная.