Спецназ князя П.

Боголеп

Отбытие князя Прозоровского (по официальной версии в Москву), на жизнь Волынского монастыря никак не повлияла. Лишь отсутствовал наместник – монах Евлогий, будучи заключенным в холодные воеводские подземелья за участие в шпионской истории. Роль настоятеля обители временно, до прибытия отца Киприана, принял на себя братский духовник – отец Ефрем.

Поскольку возложенные на братию послушания никто не отменял, все монахи и трудники продолжали добросовестно и с молитвой выполнять свою непосредственную работу. Исполнял свои обязанности и я, посещая с аудиторскими визитами подконтрольные монастырю поселения.

Однажды декабрьским вечером, во время инспекции подгородной пустоши Дикая Дубровка[i], к монастырским саням, в которые местные крестьяне только что загрузили поставленные в качестве оброка продукты, и куда усаживался я, намереваясь возвращаться обратно в родную обитель, приблизилось, таинственно позыркивая глазищами из-под огромной вяленой с огромными прорехами шапки, довольно странное и безформенное существо. Ростом не более полутора аршин[ii], закутанное в подпоясанный кусок старого драного зипуна, в растоптанных заплатанных валенках, представшая взору сущность сильно насторожила нас с кучером Никодимом. И не только нас. Даже савраска испуганно фыркнул и запрядал ушами, словно при появлении дикого зверя.

-Тпррр-тпррр…., а ну геть отседа, - беззлобно ругнулся на непонятное явление Никодим, успокаивая встревоженную лошадку. А я поспешно осенил таинственное явление крестообразно, тайно в душе́ надеясь, что страшный облик исчезнет при крестном знамении.

Но «сущность» не спешила растворяться в атмосфере, а, напротив, подступило к повозке еще ближе и умелым кивком головы подбросило вверх свободно болтающийся козырек своего мехового малахая.

-Это ты черный поп? – раздался из-под кучи тряпья тоненький детский голосок.

Черными попа́ми в тот период на Руси называли монахов в священническом сане, способных совершать церковные требы и служить Божественную Литургию. И хотя я на совершение службы благословлен не был, согласно кивнул головой:

-Аз есмь, поп Анатолий.

-Тебя тетка просила к нам прийтить, - поведал безымянный куль ветоши.

-Чья тетка? – растерялся я.

-А я знаю – чья? Тетка Агафья. Во-о-о-он ее дом недалече.

-Отчего же она сама ко мне не подошла, коль тут недалече?

-А я знаю? – последовал из тряпичного куля все тот же ответ-вопрос.

«Недалече» стояло несколько крестьянских хатенок, полузанесенных снегом. Какая из избенок принадлежит таинственной «тетке Агафье»?

-Послушай, как тебя зовут? – обратился я к сокрытому тряпьем собеседнику (или собеседнице – по голосу было непонятно).

-Боголеп, - последовал ответ, поставивший точку в моих гендерных колебаниях.

-Вот что, Боголеп, садись в сани - поточнее покажешь, где твоя тетка живет. А то спешу я очень. Ты сам-то в сани запрыгнешь?

-А-то! – тряпичный колобок с удивительным проворством закатился под брезентовый полог санной подводы, и скомандовал Никодиму: - правь туды!

-Никодим, держи курс на ветхую хатенку под тополем, - угадал я маршрут движения по кивку руки невидимого мальчика, совершенного из-под вороха тряпья.

Надо же, точно угадал.

-Вот тут-та опяни́ся[iii], - попросил мальчуган в лохмотьях, когда мы поравнялись с примеченной мной ветхой избушкой под заснеженным деревом.

Боголеп первым выбрался из саней и покатился тряпичным мячиком впереди меня, учтиво распахнув шаткую дверь в сени.

В теплушке, куда мы с Боголепом попали из сумрака стылых сеней, нас ожидала будничная картина любой крестьянской семьи: по печке и лавкам шалила многочисленная ребятня, хозяева в углу под тлеющей лучиной исполняли свою нелегкую ежедневную крестьянскую работу. На этот раз в комнате из взрослых была только хозяйка избы, по всей видимости, та самая «тетка Агафья».

-Благослови, батюшко, - нырнула под руку женщина, привычным жестом складывая на груди ладошки.

-Бог тя благословит, - перекрестил я женское чело. – Я – поп Анатолий из Волынской пустыни. Звала меня?

-Звала-звала…. Прости, отче, шо сама к табе не подошла…., - женщина стыдливо помялась, - бо одежи теплой не маю.

В говоре хозяйки дома явно прослеживался малороссийский говор, что на пограничной с окраинными землями территории, было совсем не удивительно. Почти половина семей в Рыльском наместничестве состояла из смешанных семей. И не только с малороссами. Меня при общении с жителями уже не изумляли их имена, такие как: Безсон, Биль, Болан, Волокита, Воин, Гай, Докучай, Дунай, Ждамир, Идар, Камай, Ломака, Некрас, Неплюй, Неполет, Неустрой, Натар, Образец, Рудак, Филон, Фурс, Чур. Отличались от привычных уху обывателю двадцать первого столетия и женские личные наименования: Апанида, Бильда, Духана, Кунава, Пигасья. При Рыльском монастыре проживала крестьянка с именем, который даже она сама произносила в разных вариациях – Омелфина, Момелфина, Мамальфа и Момелфа. Хотя внешне она выглядела явной русачкой с белоснежным лицом, русой косой и голубыми глазами.

Также ничем внешне не отличались от славянского населения рыльских деревень носители совсем уж «инорусских» имен: Арпан, Бурнаш, Казарин, Кунай, Немчин, Сунбул, Толубей, Тугарин. В безымянной на тот период времени деревне в верховьях Осинового леса на реке Каменке Рыльского воеводства проживал мужчина Елдан Толмачев с сыном Кызылбашем и братом Игнатом. А в списках крестьян одной из подгородных слобод Рыльска, относящихся к ведению Волынской пустыни, мне повстречался мужчина – Иван Жеденович Киев.