Спецназ. Операция: Василиса ужасная

1 глава

Василиса

Жара сегодня просто адская, но настроение игривое. Открываю пошире окно, включаю любимую песню, которая соседку, бабу Машу, до печёнок достала.

Она, видите ли, не любит, когда музыка громко играет, а у меня законное время для шума — до десяти вечера. Пусть слушает и молодость вспоминает.

А я ещё и подпеваю, добивая не только соседку, но и свою бабулю.

— Ииии, тянутся города, я в каждом из них бывал, нас ссорили поезда, но мирил нас пустой вокзал…

Кручусь перед зеркалом, вытягивая утюжком надоедливые кудри. Если бы меня бабуля отпустила в город, давно бы ламинирование сделала.

— Внуча, посуду помой и выключи эту дребедень, — слышу хриплый голос бабули с кухни.

Мне вообще не до её посуды. Тут копна на голове, как стог сена. Видимо, не зря нас деревенские ведьмами называют. Не только за бабулины аферы.

— Угу, — разглядываю себя в зеркале, умудряясь пританцовывать, и не могу налюбоваться: какая же я всё-таки красоточка!

Лёгкий белый короткий сарафан сидит на моей фигуре идеально. Большие небесного цвета глаза, обрамлённые густыми чёрными ресницами, достались мне от папы. У нас по женскому роду у всех глазища чёрные, волосы чёрные, а я беленькая, как подкидыш.

Что уж скрывать, парни табунами вокруг нашего дома ходят. Ходили, пока бабуля их не припугнула.

Эх, и кому такое сокровище достанется? Сама себе завидую.

— Где тебя черти носят? — повышает голос, пытаясь меня дозваться.

Вытягиваю последний локон, прохожусь пятернёй от лба к затылку, создавая лёгкий объём. Не зря меня Василисой Прекрасной называют.

— Потом, некогда мне, — отмахиваюсь от неё, как от мухи.

И думаю о Сашке. Одноклассник мой. Вот кому хочу достаться. Парень видный, серьёзный, перспективный, что немало важно. Ну и первая моя любовь. Только занят он. Но это не проблема: увидит меня и бросит свою Светку.

— Щас возьму веник и вдоль хребта, чтобы не смела перечить! — строжится она, наливая питьевую водичку в кувшин.

И только я знаю, что этот кувшинчик наливается для незваных гостей. Скоро кто-то заглянет к нам — вот почему она меня с посудой торопит.

Бабуля у нас — та самая ведьма, которую вся деревня боится. Только всё это сплетни и злые языки. Ну, травки какие-то знает для здоровья, пихает их всем подряд, кто бы ни пришёл. А они ей потом благодарочку в виде продуктов, подушек, одеял, информации… Короче, всё прут, лишь бы бабуля довольная была.

Отказываться от подарков нельзя, а вот деньги никогда не берёт. Говорит, что грех. А я думаю, что, если нужны деньги на учёбу внучке, это не грех. Да кто меня послушает? Никто.

Эх, такой бизнес‑проект пропадает! Мы бы на бабуле такие бабки смогли заколачивать, а она ни в какую.

— Да щааа, иду уже, — наспех заплетаю косу и только хочу выйти из комнаты, как в избу влетают вооружённые до зубов спецназовцы.

Ну ни фига себе незваные гости! Быстро щипаю себя, но это не сон. На 3D‑реальность тоже мало смахивает.

— Мама дорогая! — вспомнила всуе. Лучше б не вспоминала: пришлось перекреститься — мало ли, вдруг заявится.

Как-то сыкотно становится. С перепугу не поняла сама, что творю. Вижу цель — не вижу препятствий. В моём случае открытое окно — самый быстрый способ свалить.

С моей ловкостью выбирать не приходится. По‑человечески выпрыгнуть не получается: переваливаюсь через подоконник и лечу вниз головой.

Зажмурилась от страха, будто мне это поможет не воткнуться клювом в травку под окном.

Ну, думаю, всё, кранты: бошку разобью, и жизнь кончена. Так и не случится у меня первый поцелуй. Эх, Сашка, прости, не сберегла себя.

А ведь я ещё совсем молода: восемнадцать годиков только недавно исполнилось. Только недавно бабуля стала меня отпускать гулять вечерами.

И как-то долго я думаю. Или я уже того… крякнула, а мысли — лишь отголоски моей короткой жизни?

Открываю один глаз — вижу бревно. Открываю второй — точно, брёвна избы нашей.

Кто-то сзади успевает меня перехватить за талию. Вишу вниз тормашками, сарафан задрался по самое не хочу, белыми трусами с чёрными черепами свечу перед лицом одного из амбалов.

Люблю я нижнее бельё с рисунками. А тут попался наборчик: такие милые, с черепами, косточками, челюстями. Ну прикольно же! Всё равно никто не видит, кроме меня. Я так думала до этого момента.

Мужской смешок мне в наказание. Но, видно, джентльмен попался: в голос не заржал, сдержался.

— Не трогай внучу, прокляну! Будешь евнухом всю жизнь ходить! — кричит бабуля.

Тот, что держит меня, затаскивает в комнату, сам поправляет подол, чтобы ни‑ни. Лица не видно, только глаза одни моргают — такие же офигевшие, как и мои, только карие, с золотыми вкрапинками, красивущие.

Держите меня семеро! Всё, влюбилась. Как там в песне поётся: «За глаза твои карие…» Прости, Сашка…

— А я вас, хлопцев, ждала, давайте крутите руки и уводите, — и нашёптывает себе под нос очередные проклятия.

Амбалы смотрят, глазами лупают, а понять не могут, что происходит.

Бабуля‑то любит попугать, да ещё специально жути нагоняет.

Больше проклятий — меньше дел: это её пожизненное кредо. Сколько раз я слышала, как она соседок костерит. Так они шёлковые ходят, улыбаются, слово против боятся сказать.

И меня вон как защищает, а сама она как бы не в лучшем положении. Её за руки держат, что-то там предъявляют, как будто она преступница века.

Ну, бабуля, конечно, не промах: с её‑то радикулитом стоит, как осина, голову задрала, нос вверх, даже второй подбородок потерялся.

Этот в маске руки от меня отдёргивает, будто ошпарился, встаёт по стойке смирно и не дышит.

Аромат от него такой обалденный исходит: мужской, терпкий. И так спокойно с ним рядом стоится. Я даже придвинулась поближе, чтобы разнюхать как следует.

Смотрю на его выправку, габариты и думаю: где таких штампуют? У нас в деревне все или низкие да широкие, или высокие оглобли, как тростинки.