Спонсор твоей боли

Глава-1. Валентина.

Наконец-то крошечное тельце перестало ворочаться. Я застыла у края кроватки, боясь дышать, и смотрела, как пушистые ресницы Амелии опускаются на бледные щёки, а её губки трогательно приоткрываются во сне. Я ждала ещё несколько минут, пока дыхание дочери не стало ровным и глубоким, и только тогда осторожно поправила край тонкого одеяла. Пальцы мои дрожали так сильно, что я едва справлялась с ними.

Я выпрямилась и, отойдя к подоконнику, прижалась лбом к холодному стеклу. Город за окном уже тонул в сумерках, фонари разгорались тусклым жёлтым светом, но я не видела их. Перед глазами стояла только одна картина - монитор кардиографа, который неумолимо вычерчивал неровную линию пульса моей дочери, и лицо доктора, произносящего этот страшный приговор.

Слёзы хлынули с новой силой. Я не могла их остановить, не могла сдержать этот поток, рвущийся из самой глубины моего измученного сердца. Они текли по щекам, падали на подоконник, на руки, которыми я закрыла лицо, пытаясь задушить собственные рыдания. Малышка… такая кроха, совсем беспомощная, и каждый день страдает от боли. Маленькое сердечко, которое должно было биться ровно и спокойно, давало сбои, и в этом была только моя вина. Если бы я лучше заботилась о себе, если бы не позволяла стрессу разъедать меня изнутри, если бы вовремя заметила тревожные сигналы собственного организма, я доносила бы дочь до положенного срока. Но я не уберегла себя, не защитила крохотную жизнь внутри своего тела. Дура! Какая же я мать, если не смогла выполнить самую главную свою задачу подарить ребёнку здоровье? Ведь вынашивание самая простая и святая обязанность женщины, а я провалила и её.

Я повернулась к кроватке и, сделав над собой неимоверное усилие, бесшумно приблизилась. Наклонившись, я поцеловала тёплый влажный лобик Амелии, вбирая в себя запах молока и детского шампуня. Губы мои дрожали. Я стояла так долго, вглядываясь в безмятежное личико, стараясь запомнить каждую чёрточку, каждую складочку на её крошечных пальчиках. Потом, собрав остатки сил, я выпрямилась и на цыпочках вышла из палаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

В коридоре я прислонилась к стене и закрыла глаза. Слёзы всё текли и текли, и я даже не пыталась их вытирать, так как было бесполезно. В голове снова и снова звучали слова доктора, сказанные сегодня утром. Я знала, что однажды они скажут это. Знала, но надеялась, что этот день наступит не скоро, что у меня будет время подготовиться, собрать деньги, найти способ. А они просто пришли и разрушили последнюю иллюзию. Операция. Ей нужна операция. Без неё сердце Амелии не выдержит, оно просто остановится, и моя девочка уйдёт навсегда.

Тридцать тысяч долларов. Я до сих пор не могла поверить, что назвали именно эту сумму. Тридцать тысяч долларов, которые я должна найти за месяц. Всего один месяц, чтобы спасти жизнь собственного ребёнка. И если я не успею, если не соберу эти деньги, то может стать поздно. Навсегда поздно. Эта мысль пронзала меня острее ножа, и я хваталась за стену, чтобы не сползти на пол от внезапной слабости.

Как? Как найти такую сумму? У меня ведь даже зарплата не доходит до тридцати тысяч рублей, а речь идёт о долларах, о неподъёмной горе, которая раздавит меня своим весом. Я перебирала в уме все возможные варианты: кредиты, займы, продажа вещей, обращение к благотворительным фондам. Но кто даст деньги матери-одиночке с больным ребёнком, у которой нет ни жилья, ни имущества, ни стабильной работы? Я не представляла, как вообще можно подступиться к этой цифре. Это была не просто сумма. Это был приговор.

Шаги в конце коридора заставили меня открыть глаза. Кто-то приближался, и я поспешно вытерла лицо ладонями, пытаясь придать себе хоть какой-то пристойный вид. Это была бабушка. Она шла ко мне с небольшой тарелкой в руках, и я увидела на ней бутерброд с сыром и стаканчик горячего кофе. Запах свежего хлеба и растворимого напитка ударил в нос, и меня замутило от голода, о котором я даже не подозревала до этой секунды.

– Валюша, – сказала бабушка, подходя ближе. Её голос был тихим и ласковым, но я слышала в нём тревогу. – Поешь, родная. Ты за сегодня ничего не кушала. У тебя лицо белее стен.

Я покачала головой, чувствуя, как новый комок подкатывает к горлу.

– Бабуль, я не могу. Аппетита нет совсем. Кусок в горло не лезет.

Она остановилась напротив меня и строго посмотрела поверх очков. В этом взгляде было столько любви и столько боли за меня, что я едва сдержала новый приступ рыданий.

– Нет, – твёрдо сказала она. – Ты съешь. Мне не нужна, чтобы ты свалилась следом. У тебя лица нет, Валюша. Ты себя совсем не бережёшь, а кому нужна больная мать? Амелии нужна здоровая и сильная мать. Ты поняла меня?

Она протянула мне тарелку, и я, сдавшись под её напором, взяла её дрожащими руками. Мы сели на пластиковые стулья у стены, и я заставила себя откусить кусочек бутерброда. Хлеб был пресным, сыр казался резиновым, но я жевала, проглатывая через силу, почти давясь. Бабушка сидела рядом и молчала, только гладила меня по спине, и каждое прикосновение её сухой тёплой ладони разрывало мне сердце.

Она всё знала. Доктор разговаривал с нами обеими. И она понимала, что тридцать тысяч долларов для нас космос, недосягаемая галактика, о которой мы не смели даже мечтать. Мы и так сводили концы с концами, выживали на её крошечную пенсию и мои жалкие официантские чаевые. Каждая копейка уходила на лекарства Амелии, на подгузники, на специальное питание, которое прописал гастроэнтеролог. Мы не позволяли себе лишнего, мы забыли, когда в последний раз покупали новую одежду или ходили в кино. А теперь тридцать тысяч долларов. Это было похоже на насмешку, на жестокую шутку судьбы, которая уже отобрала у меня родителей, а теперь решила отобрать дочь.

Я проглотила последний кусок и отставила тарелку в сторону. Кофе остыл, и я сделала несколько глотков просто для того, чтобы бабушка успокоилась. Она взяла мою руку в свои, и я почувствовала, как её пальцы дрожат.