Спорим на разбитое сердце?

Глава III

Ладонь Элинор была холодной и влажной, несмотря на то что девушка недавно грелась под пушистым оделяем. Теплая крепкая рука парня приятно согревала кожу, пробуждая в девушке необыкновенное чувство спокойствия.

— Август, стой, — она потянула парня обратно, когда он собрался выйти за пределы дома.

— Пожалуйста, Август!

— Отцепишься ли ты от меня наконец? — он вздохнул громко, но в немой тишине вздох отдался эхом в груди.

— Я боюсь темноты. Доволен? Мне страшно. Мне очень страшно, Август.

— Я ничем не могу помочь тебе, — парень предпринял попытку освободиться, но Элинор прижалась к нему еще сильнее, даже не задумываясь о том, насколько они были близки в тот момент. Она чувствовала своим боком, как поднимается и опускается живот Августа при дыхании, как напряженно вздрагивают его мышцы, когда Элинор проводит холодной ладонью по руке, как его взгляд, едва ловящий очертание девичей фигуры, все же окутывает ее странным, будто сомнительным презрением.

— Я помогу тебе, если ты поможешь мне, — заявила Элинор. — Моя мама работает в больнице. Если я свяжусь с ней, то спрошу о твоей бабушке, так что тебе не придется никуда ехать.

— Ты не помогаешь мне, ты помогаешь себе, — однако, Август все-таки перестал пытаться покинуть девушку. Он стоял неподвижно, почти не дышал, словно желая услышать частое дрожание девичьего сердца. Элинор поняла, что больше нет необходимости удерживать парня силой, стоять рядом с этим «мудаком» и умолять его, втаптывая в грязь собственную гордость… но почему он излучал такой приятный аромат безмятежности и мужского одеколона? Разве бывает так, что хочется сбежать и остаться подольше с одним человеком?

— Почему вдруг замолчала? — голос Августа осел бархатной вуалью на уши Элинор. Она сглотнула, собираясь ответить, и, прежде чем с ее уст слетели тихие слова, он расслышал, как разъединились ее карминные губы, застыв в неуверенности.

— А что? — в этой фразе плескалось безобидное лукавство, созданное легкой улыбкой. — Нравится слушать мой голос? Вызывает мурашки?

Он хмыкнул и неожиданно взял руку Элинор, поднесся к шее, ее пальцы нехотя коснулись атласной кожи.

— В следующий раз не говори подобные глупости, чтобы мне снова не пришлось доказывать обратное, — отдалившись от девушки, пояснил парень. — И тебе не кажется, что нужно зажечь свечи, чтобы мы не сидели в темноте?

— Тогда возьми меня за руку.

— Что? — Август поднял брови, слегка удивившись почти приказу.

— Свечи в моей комнате, — она крепко сжала ладонь парня, осторожно рассекая шагами густую темноту, которой был наполнен пустующий дом.

Они шли не спеша, едва замечали перед собой очертания объектов на своем пути. Самым сложным была лестница со ступеньками, потому что Элинор ступала слишком медленно, словно находилась на шатком подвесном мосте, а это раздражало Августа так, что он был готов взять и донести ее на руках, если бы они провозились там хоть одной минутой дольше.

— Когда ты уже перестанешь хватать меня за руку? — поинтересовался тот, наблюдая, как Элинор пытается найти свечи, освещая полки тускнеющим телефон.

К счастью, она успела узнать у мамы насчет бабушки Августа — та не брала трубку, потому что была на процедурах. С ней все хорошо. Мама была насторожена из-за того, что оставила дочь одну в темном доме, и та чуть не проболталась, что не одна. Но, наверное, мама волновалась бы гораздо больше, если бы узнала, что Элинор с Августом.

— Ты думаешь, что я защищу тебя от призраков? — задал новый вопрос парень, получив игнорирование в ответ на предыдущий. — Ни за что бы не стал это делать.

— Козел, — недовольно фыркнула девушка, безрезультатно пытаясь найти свечи в шкафу. — Может, ты сам боишься? Может, это мне надо тебя защищать.

— Да куда уж там, — саркастически заметил Август, развалившись на кровати в комнате Элинор. — Ты боишься очертания растений, о чем речь.

Элинор нашла несколько восковых свечей. Одна из них была совсем маленькая, зажжённая уже не один раз, другая была немного повыше, а третья находилась в стеклянном стакане и пахла сандалом и ванилью. Они спустились на кухню, где нашли спички, с помощью которых подожгли фитильки на каждой.

Гостиная была озарена дрожащим янтарным светом, отбрасываемым от предметов несоразмерные тени. Тепло и спокойно было около маленького пламени свечи, который заколдовывал своим очарованием сознание Элинор, убаюкивал ее мысли и разум, словно предлагая ей почувствовать мирное шуршание горячего огонька внутри себя; словно приглашая ее в век, когда не было электричества, когда не было телефонов, когда молодая пара влюбленных людей смотрела друг на друга сквозь призму ласкового огонька, то и дело норовящего потухнуть, превратившись в тонкую струю дымка, охватывающую мрак.

Август наблюдал за ней: за ее оживленным взглядом, за глазами, сверкающими так, как сверкают они у детей, увидевших радугу; за губами, подобные цветущим плодам вишни после весеннего дождя — еще незрелыми, но чарующими; за пшеничными волосами, рассыпанными по голым плечам, пряди, которые нежно гладили ее лицо, и те, что она осторожно убирала, касаясь светлого лба тонкими ухоженными пальцами. Во всех ее чертах, насколько бы обычны они ни были, находилось что-то, на что хотелось смотреть, как она смотрела на пламя свечи — до тех пор, пока охватывают светом.

Он был расстроен, даже рассержен на себя за то, что так хорошо запомнил лицо Элинор находясь в полумраке. Молчание угнетало его еще больше, потому что, когда Элинор молчала, когда не смотрела на него так, будто желает передавить его сонную артерию одним лишь грозным взглядом, она была милой. Она была симпатичной, должен был он признать. Август поспешил успокоить себя тем, что когда он увидел ее впервые, то также нашел ее внешность привлекательной. Но он не смел допустить мысли, что она была красивой. Нет, лишь симпатичной. И только.