Спорим, ты сдашься первой?

Глава 1

Я всегда считала себя человеком рациональным.

Не из тех, кто верит в знаки судьбы, карму, ретроградный Меркурий и прочую мистическую чепуху, которой Лера оправдывала все свои провалы, от разбитого айфона до секса с бывшим подруги.

Я верила в расписание, в дедлайны, в горячий кофе без сахара и цветные стикеры.

В то, что если сдать документы вовремя, уточнить адрес трижды и приехать на заселение за два часа до назначенного времени, то жизнь хотя бы один раз не ударит тебя мокрой тряпкой по лицу.

Как же я ошибалась.

Сначала таксист высадил меня не у того корпуса.

Потом ручка у чемодана решила умереть именно на брусчатке, между третьей и четвертой ступенькой.

Потом из бумажного стаканчика с кофе предательски вылетела крышка, и половина латте оказалась на моем белом свитере.

А вишенкой на этом омерзительном торте стал администратор в общежитии, который с улыбкой выдал мне ключи и сказал:

— Комната 417. Блок Б. Поздравляю, вы в экспериментальной программе.

Я тогда еще не поняла, что слово «поздравляю» было произнесено с интонацией врача, сообщающего пациенту о редком, но очень интересном диагнозе.

— В какой программе? — переспросила я, прижимая к груди папку с документами.

— Совместное проживание студентов разных направлений, — бодро ответил он. — Интеграция академического и спортивного кластера.

Я моргнула.

— Простите, кого с кем?

— Лучшие студенты и лучшие спортсмены теперь живут в одном корпусе. Для расширения коммуникации.

— А можно без расширения?

— Нет.

Прекрасно.

В голове сразу возник образ: я, тихо сидящая ночью над отчетом по фармакологии, и за стеной стадо потных баскетболистов, орущих «брат, давай еще подход».

Нет.

Нет-нет-нет.

Но возражать было поздно. Ключ уже лежал у меня в ладони. Чемодан стоял рядом, слегка перекошенный.

Я глубоко вдохнула.

«Вера Ланская, — сказала я себе, — ты взрослая женщина. Почти магистр. Ты пережила органическую химию, бывшего с комплексом Наполеона и защиту курсовой перед профессором Беляевым. Ты переживешь спортсменов».

***

Блок Б оказался свежим, дорогим и подозрительно красивым. Светлые стены, деревянные панели, большие окна в коридоре, мягкий ковролин, на котором мои кеды звучали почти неприлично тихо. Пахло новой мебелью, чистящим средством и чем-то еще — тревогой.

Или это уже была я.

Комната 417 нашлась в конце коридора. Я вставила ключ, повернула его и вошла.

На первый взгляд все было нормально.

Небольшая прихожая. Две двери по бокам. Общая гостиная с диваном цвета мокрого асфальта. Открытая кухня. Окна во двор. Стол. Стулья. Полки.

Чисто тихо, почти идеально.

Я уже начала успокаиваться, когда услышала с кухни звук.

Металл о металл, потом шум воды и мужской голос, напевающий что-то под нос.

Я замерла. Одна мысль мгновенно вспыхнула в голове:

вор.

Вторая мысль была менее логичной:

вор, который моет посуду.

Я поставила папку на тумбу так осторожно, будто обезвреживала бомбу, и сняла с плеча рюкзак. Внутри лежал ноутбук, три учебника, пенал, зарядка и тяжеленный справочник по биохимии, который я таскала скорее для самообороны, чем для учебы.

Я вытащила справочник.

Пятьсот восемьдесят страниц научного знания.

Если приложить правильно — можно не только защитить диплом, но и отбить человеку желание незаконно находиться на кухне.

Я сделала шаг вперед, еще один, заглянула за угол.

И умерла.

Не полностью, конечно. Организм продолжал функционировать: сердце билось, легкие пытались втянуть воздух, пальцы сжимали справочник.

Но мозг на несколько секунд просто выключился, на моей кухне стоял мужчина.

Нет.

Парень.

Нет.

Как вообще правильно назвать существо ростом под метр девяносто, с мокрыми светлыми волосами, широкими плечами, голой грудью и серыми спортивными штанами, опасно низко сидящими на бедрах?

Биологически — мужчина.

Юридически — проблема.

Морально — катастрофа.

Он стоял босиком у плиты и помешивал что-то в кастрюле. На его плечах еще блестели капли воды. Одна медленно скользнула по ключице, задержалась на груди и исчезла где-то ниже.

Я смотрела на эту каплю слишком долго.

Недопустимо долго для девушки, которая всегда считала, что мужской торс — не повод терять интеллектуальное достоинство. Потом он повернул голову.

Голубые глаза, прямой взгляд, ленивая ухмылка.

— О, — сказал он. — Ты кто?

Я распахнула рот.

И вместо спокойного, уверенного: «Я живу здесь, а вы, кажется, нарушаете все возможные правила проживания», выдала:

— Почему ты голый?

Он опустил взгляд на себя, потом снова посмотрел на меня.

— Я не голый.

— Ты без футболки.

— Это не одно и то же.

— В приличном обществе почти одно.

— В каком приличном обществе? — Он оглядел кухню. — Тут только ты, я и пельмени.

Я машинально посмотрела в кастрюлю, пельмени действительно были.

— Что ты делаешь в моей кухне?

— Варю пельмени.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Я сжала справочник крепче.

— Я спрашиваю, что ты делаешь здесь.

Он выключил плиту, взял полотенце и вытер руки. Медленно, совершенно не торопясь. Будто не находился полуголым в квартире незнакомой девушки, которая была в шаге от того, чтобы нанести ему травму тупым научным предметом.

— Живу, — сказал он.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Очень содержательный диалог, — заметил он. — Опусти ты эту энциклопедию!

— Это не энциклопедия.

— А что?

— Биохимия. Полный курс.

— Звучит еще страшнее.

Он улыбнулся.

Не просто улыбнулся.

Улыбнулся так, будто привык, что этой улыбкой ему открывали двери, прощали долги, отменяли ссоры и, возможно, подписывали зачеты без подготовки.