Справедливость руками веры

Пролог

Я не помню, как родная мать оставила меня у порога монастыря Святой Мавеонф, но я помню как впервые услышала громогласный звон колокола, который проник в самые отдаленные уголки моего сердца. Я совсем позабыла, как в первый раз присутствовала на мессе, но навсегда запомню, как мать-настоятельница ударила меня хворостиной по ладоням, как их жгло при соприкосновении с грубой тканью рясы. Я бы хотела навсегда забыть о первой встрече с ктитором* Кохелидом, но, как бы ни старалась, выкинуть из головы не получалось.

Встречать Кохелида должны были все, от труженицы до матери-настоятельницы. Мы выстроились в нестройную шеренгу, по очереди целуя его перстень на грязном, засаленном пальце. Наверное, запах копченостей, исходящий от его рук, я запомню на всю жизнь. Конечно, копченую рыбу или окорок я никогда не пробовала, но почему-то точно знала, как они пахнут. Такой же запах исходил от его богато расшитых одежд. Он выглядел совершенно не к месту в нашей скромной и сдержанной обстановке монастыря. Три жидкие волосинки на его практически лысой голове, были похожи на сосульки, которые прилипли ко лбу. Я тогда подумала, что мыться он совсем не любит, а, может, просто не считает нужным утруждаться для визита в монастырь. Но навещал он нас особенно часто. За богатые подношения монастырю, он удостаивался земного поклона и обожающего взгляда матери-настоятельницы. Винефреда так лобызала его руки, будто собиралась их съесть. Хотя, если вспомнить, чем мы питаемся день ото дня, думаю, так и было.

Мне тогда исполнилось четырнадцать, я перешла ранг труженицы и стала послушницей, чем несказанно гордилась. Но быстро заглушила это грешное чувство. Было страшно даже подумать о таком, казалось, будто Винефреда читает мысли, если окажешься слишком близко к ней.

— Что же они у вас все такие худые, мать-настоятельница? Не хватает содержания на хорошую еду? — разразился недовольством Кохелид, оценивая меня и еще пару девочек моего возраста каким-то странным взглядом.

— Моя прямая обязанность взрастить этих детей в смиренности и покорности перед нашей Святой Мавеонф, шикарных ужинов мы тут не подаем, но, уверяю вас, питание у нас не такое скудное, как могло бы показаться, — Винефреда вознесла руки к небу и прошептала молитву, что принято делать всегда при упоминании вслух Святой Мавеонф. Мы заученно повторили за ней. А вот Кохелид почему-то закатил глаза и замахал рукой, будто прогоняя надоедливую муху.

— Да-да, монашеская самоотверженность, я помню. Уверен, эти девочки даже вкуса мяса не познали, чего уж тут говорить...— и пошел дальше, больше не обращая на нас внимания. Винефреда умчалась за ним следом, пригрозив нам пальцем, чтобы мы не посмели сказать и слова или, не дай Святейшая Мавеонф, сдвинуться с места, пока не позволят.

Погода не очень располагала к долгому нахождению на улице, на севере вообще редко когда бывает тепло. Тонкие одежды не защищали нас от свирепого ветра. Но мне бы радоваться, что хотя бы не было снега, иначе я бы совсем не чувствовала свои ступни в прохудившихся ботинках. А вот руки уже посинели от холода. И я с нетерпением ждала, когда нас отпустят, чтобы немного погреться у очага в трапезной. Куда мы и должны были направиться, если бы не визит Кохелида во время обеда.

При мысли о еде, у меня заурчало в животе, и я испуганно сжалась, надеясь, что Винефреда далеко и не слышала этого. «Не думай о пище насущной, думай о духовной» - утешала я себя. Это помогало, время от времени.

Все это время за послушницами наблюдала сестра Еиса, она же наша надзирательница, как называли ее за спиной. Ей поручено следить за каждым нашим шагом и ругать по необходимости. Причиной наказания могло стать практически что угодно. Громко говоришь, смеешься, ешь - получаешь хворостиной по оголенным коленям. Если кто-то опаздывал на утреннюю мессу, того нещадно пороли и оставляли на сутки без еды. При недобросовестном прочтении литургии девочек били по ладоням, все той же хворостиной, но уже смоченной в воде. Кожа долго не заживала после такого.

Сестра Еиса следит за соблюдением строго порядка, в моей голове тогда не было и мысли, что она слишком кровожадна, ведь, казалось, она делает это на наше благо. Но с возрастом я начала понимать, что «вразумить провинившуюся сестринским словом» означало вовсе не телесное наказание.

Когда наконец Кохелид закончил свое шествие, нас отпустили на обед, чему несказанно обрадовались все. Стоять на холоде с пустым желудком никому не нравилось. Но никто не подал и виду, зная, какое наказание последует за проявление такого неуважения. Мы должны быть смиренными и покорными, о чем вечно твердят Еиса и Винефреда.

Нам тогда подали удивительно вкусную рассыпчатую кашу, всем наложили даже с горкой, а не едва прикрывая дно деревянной тарелки. На поверхности даже поблескивало растаявшее масло, которое мы могли есть только по праздникам. Видимо, приезд ктитора к ним относится. Мы даже поразились тому, что каша в тарелках была горячая, а не полуостывшая или вовсе ледяная, какую мы ели обычно. Обжигаясь, мы с удовольствием наполняли ею рот, даже не успевая прожевать. Но наказывать за несдержанность нас никто не стал, потому что все внимание было сосредоточено на столе, за которым сидели Кохелид и Винефреда. Даже Еиса не сводила глаз с нашего гостя, что было нам на руку.

Во время трапезы запрещалось говорить, даже шепотом. С девочками мы научились общаться взглядами и едва различимыми постукиваниями черенками ложек о стол. Но тогда все были заняты едой, не было желания отвлекаться на разговоры. Все искали в себе силы, как бы не замычать от удовольствия. А когда нам вынесли кружки, наполненные горячим, чуть сладковатым чаем, сдерживаться стало еще труднее. Я и не помню, когда мы в последний раз пили его, обычно, нам давали воду или кислый морс из брусники, горчинка от которого царапала горло. Вот тогда-то все и порадовались Кохелиду и его визиту в нашу обитель.

Вдруг на мое плечо опустилась тяжелая рука. Уже тогда поняла, что это Еиса и инстиктивно сжалась, ожидая удара. Видимо, я все же не сдержалась и замычала, сама того не заметив. Все, кто сидел на лавке рядом со мной, двинулись в сторону, стараясь стать невидимыми перед грозным взором сестры Еисы. Но та, что не приснилось бы мне и в самом волшебном сне, мягким и ласковым голосом попросила меня встать.