Спустя сто лет я снова спасаю этот мир

Глава 2. Цветок лотоса

Безмятежная водная гладь блестела под светом солнца. Белоснежные лотосовые цветы держались на поверхности, словно неведомые облака. Где-то стрекотали зелёные сверчки, а в глубине плескалась рыба. Олицетворение безмятежности и покоя. Здесь не было злобы или зависти, лишь жизнь. Тихая и мирная.

Среди безмятежной глади один из лотосов вдруг задрожал. Его белые лепестки засветились изнутри и стали рассыпаться. Он медленно распадался тысячей невесомых песчинок, кружащихся в воздухе в невообразимо прекрасном вихре. Постепенно светящееся облако стало обретать очертания, схожие с женской фигурой. Она, словно пёрышко, парила в воздухе над водой. Глаза были закрыты, а лицо обращено к ясному небу. Серебристые волосы развевались на ветру. На девушке было лишь лёгкое белоснежное платье из ткани невиданной красоты.

Я открыла глаза и сделала шаг по направлению к берегу. Каждый раз под моей ногой распускались цветы, не дающие провались под воду. Богиня Жизни ещё была со мной, помогала, пока могла. Ведь даже высшие сущности не способны долго существовать среди смертных в истинном воплощении. Таковы законы мироздания. Я же пока была далека от статуса истинной Богини, а потому эти порядки были не так строги для меня.

Когда ступни коснулись песка, цветы за спиной рассыпались на множество сверкающих песчинок. Подхваченные ветром, они развеялись, улетев куда-то далеко, куда нет хода простому смертному. Я проводила их взглядом, прощаясь с Богиней, и осмотрелась.

Берег реки. Неподалёку заросли влаголюбивых растений, а впереди лес, в который ведет широкая тропинка. Должно быть, где-то рядом есть деревня.

Песок под босыми ногами был холодным, сырым. Я сжала пальцы ног, ощущая каждую крупинку. Странное, забытое чувство. Столетия я не чувствовала землю так остро — магия всегда была барьером между мной и миром.

Тишину разрезал резкий треск ветки где-то в кустах у кромки леса.

Я замерла. Моё новое, необученное тело отозвалось ледяным спазмом в животе. Не страх. Инстинкт. Я медленно повернула голову.

Сквозь густую листву проглядывали два широко раскрытых глаза. Янтарные, как тёплый мёд, с бликами от солнца. В них читался не просто испуг, а потрясение, смешанное с суеверным страхом. И интерес, интерес человека, увидевшего то, что не мог объяснить.

Свидетель.

Мы смотрели друг на друга сквозь завесу листьев и тишины. Он, затаившийся. Я, только что рождённая из света и воды.

Надо было что-то сказать. Объяснить. Успокоить. Я открыла рот.

Но голос, этот инструмент, которым я командовала стихиями и читала лекции в Академии, был мне неподвластен. Из горла вырвался лишь сдавленный, хриплый звук, похожий на шёпот высохшего листа.

Мужчина поднялся, и я увидела его во весь рост.

Лет двадцати. Высокий, с широкими плечами, привыкшими к физическому труду. Загар лежал ровным слоем на открытых участках кожи, а у линии ворота рубахи виднелась более светлая полоса — след от постоянной работы на солнце. Волосы, тёмно-каштановые, с выгоревшими на концах до медного отлива, были коротко обстридены. Лицо с резкими, но правильными чертами, будто высеченное из камня, который уже обтёкли ветра.

И те самые янтарные глаза — теперь в них читался не детский испуг, а глубокое, леденящее потрясение, смешанное с мгновенной оценкой угрозы. На щеках — несколько едва заметных веснушек. Он был одет в простую, но крепкую холщовую одежду, на ногах — добротные сапоги из грубой кожи. В одной руке он сжимал лук из тёмного дерева, тетива была спущена. В другой — два подстреленных фазана. Он охотился.

Он вышел из укрытия не робко, а с осторожной, готовой к отпору уверенностью. Его взгляд скользнул по моим босым ногам, по неземному платью, остановился на моих седых волосах и странных глазах, задержался на миг дольше, чем следовало бы. В его позе не было агрессии.

— Ты не из этих мест, — сказал он. Голос был низким, хрипловатым, но абсолютно твёрдым. Это был не вопрос, а утверждение человека, который отчаянно пытался найти логическое объяснение увиденному.

В его тоне не было ни почтительного трепета перед «духом», ни панического ужаса. Была холодная настороженность человека, столкнувшегося с неизвестным, но потенциально опасным явлением.

Я снова попыталась ответить. Напрягла всё, что могла. Из горла вырвался лишь болезненный хрип.

Я сделала шаг в его сторону, не в силах произнести ни слова. Не для угрозы. Для мольбы. Мой шаг был неуверенным, шатким, как у оленёнка, впервые вставшего на ноги.

Он не отступил. Его пальцы непроизвольно сжали лук чуть крепче, но он остался на месте, наблюдая.

Второй шаг. Нога подкосилась. Мир опрокинулся. Я почувствовала, как падаю вперёд, и уже приготовилась к удару о землю.

Удар не пришёл.

Его рука — быстрая, сильная и точная — перехватила меня за плечо, резко приостановив падение. Он не подхватил меня на руки. Он удержал, не дав упасть, и медленно, почти механически, опустил на колени, а затем бережно уложил на спину на мягкий ковёр из прошлогодней листвы. Всё это он проделал с минимальными усилиями.

Я лежала, глядя в бездонное небо, и чувствовала, как слабость пожирает меня изнутри. Тени сгущались по краям зрения.

Он склонился надо мной, заслонив солнце. Его лицо было сейчас так близко. Янтарные глаза изучали моё с безжалостной ясностью. Я вспомнила, как совсем недавно точно так же над моим телом склонялось другое лицо - бледное, с серыми глазами, небрежно уложенными черными волосами. И капали слёзы...

— Ранений нет. Озноба тоже. Истощение, — пробормотал он себе под нос, словно составляя отчёт. Его пальцы на миг коснулись моего лба, проверив температуру. Прикосновение было кратким и безличным, как у лекаря. — И этот свет... Он уже почти погас.

Его взгляд упал на мои руки, беспомощно раскинутые по сторонам. Затем он вздохнул, и в этом звуке впервые прорвалось что-то человеческое — досадливая, тяжёлая решимость.

— О, Боги. Не оставлять же тебя тут на съедение волкам или на глаза деревенским дуракам.