Среди теней и иллюзий

Глава 2

Первое правило дома Сильвинов: не заноси в него грязь и улицу.

Улица пахла дымом, солью и свободой. Дом – парфюмированной водой, воском для паркета и чужими ожиданиями. И если первое еще можно было смыть, то второе прилипало к коже так, будто его втирали специально.

Я закрыла за собой дверь так тихо, что она даже не щелкнула. Научилась. Вести себя тихо и незаметно – кажется первое, чему я научилась в этом доме.

В своей комнате я заперла дверь на щеколду. Это нисколько не помогало, но создавало хотя бы иллюзию уединения.

Чтобы не шуметь в ванной, налила в таз теплой воды и уже туда опустила руки. Пальцы щипало от ночного холода, и кожа на костяшках снова потрескалась. Я смотрела, как грязь сходит серыми полосами, будто я отмывала не кожу, а мысли.

Слишком старательно нельзя. Слишком старательно заметно. Отец всегда говорил, что усилие выдает вину, хотя мне кажется, что усилие выдает страх.

Я вытерла руки и стянула уличную одежду и замерла, зацепившись взглядом за несмываемый рисунок на теле. На левой щиколотке, на фоне белой кожи, вился странный сложный узор. Не то цветок, не то абстрактная завитушка.

Татуировка.

Мама, по ее словам, нанесла ее, когда я была совсем маленькой.

Когда я была ребенком, я спрашивала про нее часто – потому что дети всегда спрашивают про то, что болит, даже если боль еще не умеет называться болью.

Мама тогда наклонялась ко мне, брала щиколотку в ладони так бережно, будто боялась сломать, и говорила:

– Это для твоей защиты, солнышко. Чтобы я всегда могла тебя найти. Как оберег.

А потом обязательно делала вид, что ей срочно нужно поправить штору, или зажечь лампаду, или разложить ленты в шкатулке – что угодно, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

Повзрослев я поняла: взрослые врут не словами. Взрослые врут глазами.

Я натянула чулок повыше и спрятала узор.

Глубоко вздохнув, принялась за волосы.

На улице они жили, как хотели: выбивались, путались, игриво лезли в лицо. В доме же, как и абсолютно все в нем, волосы должны были подчиняться. Я расчесала их до блеска, заплела тугую, правильную косу и закрепила ее так, чтобы ни одна прядь не выбилась. Это делало лицо чужим: аккуратным, удобным, почти неестественно красивым.

Платье выбрала не самое красивое и не самое простое. Красивое означает приглашение и ненужное мне внимание. Простое провоцирует вопросы. В этом доме вопросы были опаснее наказаний.

Платье было светло-серое, почти скромное. Почти. Дорогая ткань мягко облегала талию, подчеркивая еще детскую фигуру, как напоминание: ты принадлежишь витрине. Я завязала шнуровку, разгладила складки, проверила рукава и только потом подошла к зеркалу.

Улыбка.

Легкая, вежливая, ровно столько тепла, чтобы не показаться дерзкой, и ровно столько холода, чтобы не показаться доступной. Улыбка должна быть как замок: красивый снаружи, надежный внутри.

Я сделала вдох и открыла дверь.

Коридор встретил меня тишиной, которая притворялась спокойствием. Лампады в нишах горели ровно, словно даже огонь в этом доме умел держать себя в руках.

Я прошла несколько шагов и уже собиралась спуститься, когда услышала тихий шорох за углом, слишком осторожный для слуги.

Мама.

Закутавшись в изящную, но теплую, белоснежную шаль, накинутую поверх темного бархатного платья в пол, она стояла у окна в маленькой проходной комнате, где держали запасные шали и перчатки. Солнечный свет сюда почти не попадал, но лицо мамы, не скрытое идеально зачесанными в высокую прическу практически черными волосами, все-равно казалось бледным, как будто оно давно забыло, что такое настоящий свежий воздух.

Она повернулась ко мне слишком быстро, словно ждала. Хотя так оно и было.

Мама сделала шаг ближе и потянулась рукой к моей косе – привычный жест, который когда-то был лаской, а теперь стал проверкой: все ли на месте, все ли правильно, все ли удобно отцу.

– У тебя выбилась прядь… – прошептала она.

– Не выбилась, – спокойно произнесла я. – Ты просто хочешь, чтобы у меня хоть что-то было «не так», чтобы было, что исправить.

Она дернулась, будто я ударила ее. Ненадолго подняла глаза и тут же снова их отвела, словно взгляд был горячим предметом.

– Завтра… – начала она и запнулась. – Завтра твой день рождения.

– Спасибо, я в курсе, – я не стала скрывать ехидство.

Мама побледнела еще сильнее.

– Не говори так.

– Тогда не делай так, – ответила я и сама удивилась, как тихо и спокойно звучал мой голос.

Мама сглотнула.

– Я принесла тебе… – она достала из кармана маленький флакончик. – Это для кожи. На руках. Чтобы… не было видно.

Чтобы гости не видели, что у «дочери хозяина» руки как у уличной девчонки. Чтобы отец не заподозрил, что дорогая доченька коротает время не за вышивкой или рисованием.

Я взяла флакончик. Он был теплый, видимо мама держала его в ладони слишком долго.