Среди теней и иллюзий

Глава 3

Я села туда, куда мне указали: ближе к краю, чтобы не перетягивать внимание, но и не исчезать совсем. В нашем доме исчезать было опасно: если тебя не видят – тебя могут начать искать. А когда ищет отец – это всегда плохой жанр.

Они говорили о торговле, о новых поставках, о чьих‑то назначениях в связи с недавней сменой короля – то есть о том, как именно будет выглядеть чужая жизнь в ближайшее время.

Как по мне – так абсолютно бессмысленные разговоры, ведь до правящей верхушки простым людям также далеко, как как от нашего дивана до драконьих островов пешком. В теории путь понятен, но на практике не реализуем.

Но я сидела и делала вид, что мне тут комфортно и уютно. Уют, впрочем, был такой же, как у витринного манекена: сквозняк не чувствуется, но и жить не получается.

Взгляд невольно сместился еще на одного немого участника вечера.

По правую руку от отца, почти вровень с портьерой, сидела мама. Она пришла вместе со мной, просто вошла так тихо, как будто не входила, а прикладывалась к интерьеру. Ее белая шаль идеально совпадала по оттенку с портьерами, а улыбка – с требованиями приличий: ровная, легкая, без права на собственное мнение. Иногда мне казалось, что, если ее оставить одну, она будет стоять так же и через час, и через год.

Мысли невольно утекли из этого дома, туда, где пьянила свобода и можно было мечтать.

В Конкордии магия была частью пейзажа, как серые крыши и вечный запах мокрого камня. Шесть направлений: артефакторы, лекари, боевики, стихийники, некроманты… и легендарные универсалы, запрещенные законом. Правда, как можно запретить то, что дается при рождении – как цвет глаз или наличие рук и ног – я не понимала, но законы, по моему мнению, не всегда вписываются в рамки адекватности. В пользу моего мнения говорил и тот факт, что новый король, по слухам, вернул законность универсалам – тогда зачем их запрещали, спрашивается?

Магов я видела сама, бегая по подворотням с ребятами. Когда маг использует силу, его глаза загораются, и это всегда меня завораживало. Зеленый – у лекаря, когда он поднял на ноги ребенка после падения. Красно-бордовый – у боевика, когда он разнял драку так, что камни на мостовой подпрыгнули и, кажется, тоже попросили прощения. Черный – у некроманта, когда мы умудрились проникнуть на место убийства, пока любопытную толпу не разогнали мицаи.

Я прикрыла глаза и представляла, как мои – голубые – вдруг вспыхивают чем‑то невозможным.

Яростно‑оранжевым, как у мага огня, чтобы мне хватило одного взгляда, и в этом доме вспыхнуло бы все, что давно просится сгореть: занавеси, правила, чужие ожидания.

Или фиолетовым – чтобы прочитать мысли отца. Узнать, где у него слабое место. Узнать, как именно он собирается меня «выгодно устроить». И если уж мечтать по‑настоящему – узнать, как сделать так, чтобы его однажды придавил сундук с золотом. Совершенно случайно. Большой и тяжелый. Мы бы даже помолились. Из вежливости к сундуку.

Цвет глаз отражает предрасположенность. Яркость – силу.

Я могла бы быть сильной. Могла бы быть настолько сильной, чтобы никто больше не держал меня за плечо так, как держит отец.

Но я была обычным человеком. Дочерью жестокого сутенера и женщины, которую научили быть красивой тенью. Моим уделом было сидеть ровно, улыбаться правильно и ждать, когда отец решит, кому и за сколько меня «передать». Он, конечно, называл это иначе. Он вообще многое называл иначе – у него талант к иллюзиям без магии.

– Сафира, – голос отца выдернул меня из мечты одним движением, как вытаскивают нитку из ткани.

Я подняла взгляд, моментально нацепив смущенную улыбку.

– Леди Кассандра спрашивает, умеешь ли ты играть на фортепиано, – со скрытой сталью в голосе произнес он. – Ты же у нас такая… талантливая.

Слово «талантливая» он произнес так, будто имел в виду вовсе не музыку.

– Немного, – сменив улыбку на олицетворяющую скромность, ответила я. – Достаточно, чтобы не испортить вечер.

Отец кивнул, как человек, который только что убедился, что вещь работает.

– Вот видите, – с гордостью повернулся он к гостям. – Умная девочка. Понимает, что главное – не испортить вечер другим.

И, конечно, его ладонь легла мне на плечо. Почти ласково. Ровно настолько, чтобы гости подумали «какой заботливый отец», а я подумала «не забывай, кому принадлежишь».

– Ах, «не испортить вечер другим» – редкое качество, – протянула леди Кассандра, и жемчуг на ее шее тихо цокнул, когда она повернула голову. – Молодежь нынче… такая шумная.

– У нас шумят только те, кому разрешено, – рассмеялся отец. – А Сафира знает, что у каждого звука есть своя цена.

Гости чуть ли не синхронно улыбнулись, будто услышали мудрость опытного человека. Репетировали они что ли перед приходом к нам?

Я представила Картоху, который «оценивает звук» в этом доме. Он бы, наверное, первым делом свистнул так, что треснули бы окна. И умер бы счастливым.

В этот момент я заметила маму по-настоящему.

Не как часть комнаты, а как человека. Потому что отец чуть пододвинулся и положил руку ей на талию. Аккуратно, как положено при гостях, и чуть сильнее, чем нужно для приличий. Мама не вздрогнула. Она вообще почти ничего не делала «слишком»: ни смеялась, ни злилась, ни жила.