Среди врагов. Равен. Том 1

5.2

5.2

Мне снились удивительные места…

Я будто бы вынырнула из тяжелого видения. Судорожно вдохнув, прикоснулась к груди, что раздуло от воздуха. Сердце в ней колотилось так, будто готовилось проломить, чтобы вырваться на волю. Чувствовала я себя примерно так же – готова была выплюнуть все, чем меня покормили в академии Аргент за этот день.

Осмотреться удалось лишь спустя несколько минут, когда первое волнение отступило, и я снова овладела собой и своими эмоциями. Первым, самым неочевидным, но удивительным несовпадением с реальностью оказалось пение птиц. В Аргенте, сколько недель я там пробыла, их щебетания было не расслышать, а юркие тени не проносились мимо. Здесь же природа дышала этим ласковым пением и мягким дуновением свежего весеннего ветра.

Весеннего…

Проморгавшись, я покрутила головой. Это было истинное буйство зелени! Все, чем могла похвастать полная весна было здесь. Волшебное место вселяло умиротворение, хотелось улыбаться, дышать…

Хотелось жить!

Жить так, как никогда прежде.

Я словно оказалась на своем месте.

Рассмеявшись, я подскочила, обняла себя за плечи в порыве радости и закружилась на месте, впитывая каждой частичкой кожи это мимолетное сновидение, подарившее мне такую чудесную ночь.

Тихий шорох травы был близко и одновременно далеко. От чего–то резко накатила тревога, будто я коснулась чьего–то чужого сжавшегося от предчувствия сердца. Обернувшись, я заметила, что теперь не одна.

Незнакомка неторопливо выходила из чащи, разразившейся шумной стаей взметнувшихся к небесам птиц. Она меня не замечала, наслаждалась прогулкой. Но я словно совершенно точно знала, что нас здесь больше, чем двое. Будто бы чувствовала, как за поляной наблюдают. Женщина наклонилась к розовому кусту, на котором едва стали набухать чуть розоватые бутоны. Она любовно огладила воздух, очерчивая неправильные контуры растения, и те вдруг стали приподниматься, наливаясь краской, полнотой. Еще миг, и бутоны распустились, плавно покачиваясь, будто махали в благодарность, чем вызвали искреннюю улыбку у незнакомки, что о них позаботилась.

Когда она поднялась, деревянные амулеты на ее груди глухо звякнули, яркий луч солнца скользнул по оперению накидки на ее плечах. Она оказалась ближе, и я могла рассмотреть ее лицо, украшенное руническими символами. Светлые волосы не выглядели ухоженными, на ногах и руках была грязь, но, казалось, ее это совершенно не волнует. На голове – венец из оленьих рогов. Глаза цвета лазури светились от счастья, дева наслаждалась этим мгновением, ее губы розового цвета приоткрылись, обнажая ровные белые некрупные зубы.

Гулльвейг (Хейд)

– Гулльвейг!

Голос раскатом грома пронесся по поляне. Я обернулась вместе с незнакомкой: чуть поодаль стоял красивый мужчина, очень похожий на ту, что окликнул.

– Брат?

Я внимательнее присмотрелась к женщине. В ее внешности я не могла угадать ничего знакомого, но голос… Голос я бы узнала из тысячи.

Быстрым шагом мужчина преодолел разделяющее их расстояние. Он смело шагнул на деву и тряхнул ее за плечи. Он не выглядел злым. Скорее, расстроенным, напуганным:

– Умоляю, скажи, что злые языки врут! Ты принесла сейд[1] в Мидгард?!

Женщина хмыкнула и лениво моргнула. Улыбка сошла с ее лица так же стремительно, как побледнел ее собеседник.

– Принесла, – заключила она и попыталась отстраниться. Однако мужчина продолжал держать ее, – Пусти меня, Фрейр[2]!

– Ты должна все исправить! – не унимался он, – Асы не простят нам этих ошибок! Грядет война! Неужели тебе не страшно?

Гулльвейг ласково провела по щеке брата так же, как совсем недавно колдовала над розовым кустом:

– Мой милый, исход уже ясен. И мне, и тебе суждено войти в чертоги Всеотца[3]. И быть нам пленниками до самого исхода миров.

Мужчина наконец отступил. Его руки опустились, повисли, словно плети, сам он осел на траву. Женщина попыталась наклониться, но он волевым жестом остановил ее. Хоть голова Фрейра была опущена, я увидела, как краснеют от гнева его щеки, словно он собирался высказать собеседнице все и даже больше, чем был способен.

Сама не заметила, как подошла ближе. Настолько, что стала самым непосредственным участником их беседы. Молчала только. И незаметная для всех была. Присела на корточки, заглядывая в лицо мужчины. На миг он плотно сжал губы, будто сдерживал слезы, но вот, расслабился и тихо зашептал:

– Верни мне сестру…

Женщина тяжело вздохнула и отошла немного в сторону:

– Будь по-твоему, Фрейр, – облик ее замерцал и вдруг стал раздваиваться. Удар сердца, и на месте женщины теперь стояло две, совершенно разные, – Брат, – позвала та, что почти не отличалась от Гулльвейг. Лишь только волосы стали аккуратнее и наряд более приличный.

– Фрейя! – мужчина радостно кинулся к сестре, крепко обнимая.

Вторая женщина повернулась ко мне. Мрак вокруг ее фигуры словно сгустился, а природа стала терять краски, будто увядать, превращаясь в черно–белую зиму. Ее черные длинные волосы всколыхнулись ожесточившимся порывом ветра, в каре–янтарных глазах мелькнуло узнавание.

Киа

– Мама…

Передо мной была никто иная, как матушка. В этом я была совершенно уверена!

– Проснись!

– Мама…!

Я попыталась позвать ее снова, но она отстранилась и повторила еще более громко:

– Проснись!

Ее накидка с перьями подернулась дымкой, и мама обратилась в сокола, взлетела так высоко. И камнем кинулась на меня, а в голове оглушительным набатом прогремел ее голос:

«ПРОСНИСЬ!»

___________

[1]Сейд – магия ванов. Традиционно считалось женским делом, однако, когда богиня Фрейя обучила асов этому мастерству, поговаривали, что даже Один овладел этим искусством;