Срок

Срок

Анна проснулась с этим проклятием в двадцать три года, и это было самое обычное утро начала ноября, серое, сырое, московское, когда кажется, что свет никогда не зажжется по-настоящему, а будет сочиться сквозь тучи жидким, больничным, безнадежным фонарем. Рядом в кровати еще спал Никита, его темные волосы разметались по подушке, дыхание было ровным, почти детским. Анна, чувствуя привычную утреннюю ломоту в спине и сухость во рту, натянула его футболку, сползшую за ночь с плеча, и побрела на кухню ставить чайник. Она возилась с допотопным шипящим агрегатом, когда услышала за спиной шаги и недовольное бормотание Никиты, который уже нашел себе занятие поинтереснее — он стоял спиной к ней, в одних трусах и майке, и сосредоточенно пинал боком заевший тостер. В кухне было полутемно, горел только тусклый светильник над плитой, но когда она окликнула его, и он обернулся, чтобы что-то буркнуть насчет этой долбаной техники, она взглянула ему прямо в лицо. И замерла. Над его головой, чуть выше линии волос, висели, слабо пульсируя зеленоватым светом, цифры. Четкие, будто набранные на старом табло: «07.11.2042». Анна заморгала, протерла глаза, решив, что это блики от экрана телефона, который валялся на столе. Но цифры не исчезали. Они висели там, в воздухе, чуть колеблясь, как марево над горячим асфальтом. Никита, не дождавшись ответа, снова отвернулся к тостеру, выругался сквозь зубы, пнул его посильнее и пошлепал босыми ногами в прихожую, где на тумбочке лежали его носки. Анна слышала, как он открыл дверцу шкафа, как зашуршал пакетом, пытаясь найти второй носок. Потом раздался короткий, какой-то сдавленный вскрик, звук скольжения, и тяжелый, глухой удар. Тот самый удар, когда тело встречается с чем-то твердым и неживым, удар, который ни с чем не спутаешь. Она выбежала в коридор. Никита лежал на полу, неестественно вывернув шею, его глаза были открыты и смотрели куда-то в потолок, мимо нее. Он поскользнулся на мокрой тряпке, которой она наспех протерла пол, и ударился виском об острый угол тумбы. Скорая приехала быстро, но они только развели руками. Она стояла над ним, сжимая в руках его еще теплую ладонь, и смотрела на то место над его головой, где еще полчаса назад горели цифры. Зеленый свет погас. Сегодня было седьмое ноября. Две тысячи сорок второй. Тогда она не поняла. Она решила, что это просто знак, который ей дали, чтобы она знала, но который она не смогла предотвратить. Проклятое знание без права на действие.

Время шло, и Анна училась жить с этим проклятием. Это было похоже на жизнь в мире, где у всех над головами висят их смертные приговоры, а ты — единственный, кто может их прочесть, но не имеешь права не то что переписать — даже шелохнуться, чтобы пепел не осыпался раньше времени. Она уволилась с работы, где надо было постоянно смотреть на людей и улыбаться. Она перестала пользоваться метро в часы пик. Выходила на улицу только по ночам или в самое глухое, предрассветное время. Потому что стоило ей случайно взглянуть на прохожего, и над его головой загорались цифры. У одного — через сорок три года, у другого — через неделю, у третьего, молодого парня, бегущего навстречу с рюкзаком, — «завтра». Это «завтра» жгло ее особенно сильно. Она пыталась не смотреть, отводила взгляд, переходила на другую сторону улицы, но иногда взгляд соскальзывал случайно, непроизвольно, и тогда она уже не могла забыть эту дату, выжженную на сетчатке. Первое время она пыталась бороться. Ей казалось, что раз ей дано видеть, значит, на ней лежит и какая-то ответственность. В парке, холодным октябрьским днем, она увидела над головой мужчины, кормящего голубей, дату «сегодня». Крепкий такой мужик, лет пятидесяти, в потертой куртке, с трехдневной щетиной. Он сидел на лавочке, равнодушно кидал крошки и, кажется, никого не ждал. Анна села рядом с ним. Сердце колотилось где-то в горле. Она заговорила первой, о погоде, о голубях, о том, что вечером обещали дождь. Мужчина отвечал односложно, поглядывал на нее с подозрением, но с места не вставал. Анна тянула время, говорила, говорила, не давая ему подняться, надеясь, что, если она удержит его здесь, роковая минута пройдет стороной. Прошел час. Мужчина, видимо, решив, что странная девушка безвредна, просто сумасшедшая, наконец поднялся. «Ну, бывайте», — буркнул он и пошел через дорогу, к ларьку, на той стороне. Анна смотрела ему в спину, чувствуя, как отчаянно колотится сердце, и надеясь, надеясь... Внедорожник вылетел откуда-то из-за поворота, визжа тормозами, но не тормозя, а, наоборот, набирая скорость. Водителю, как потом сказали, стало плохо за рулем. Машина взлетела на тротуар в ту самую секунду, когда мужчина, уже ступив на бордюр, обернулся, чтобы взглянуть на светофор. Удар пришелся прямо в него. Анна видела все. Тело отбросило на асфальт, как тряпичную куклу. Кроссовок слетел с ноги и покатился ей прямо под ноги. Она стояла в пяти метрах и смотрела, как вокруг собираются люди, как кто-то кричит, вызывая скорую, и поняла с ледяной, кристальной ясностью: она не спасла его. Она просто переместила его во времени и пространстве в ту единственную точку, где смерть была неизбежна.

Второй случай был еще хуже, настолько хуже, что после него Анна перестала спать по ночам. В супермаркете, на кассе, перед ней стояла молодая женщина с маленькой девочкой, лет четырех, с двумя смешными косичками и розовой курточке. Анна, оплачивая покупки, случайно подняла глаза и увидела над головой женщины дату. «Завтра». Яркую, четкую, неумолимую. Девочка дергала мать за рукав, просила купить шоколадку, капризничала. Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает тошнотворная, бессильная ярость. Она решила действовать иначе. Она проследила за ними до дома — обычной девятиэтажки в спальном районе. На следующий день она пришла туда снова. Придумала дурацкую легенду про сотрудницу собеса, проверяющую счетчики воды. Набрала код домофона, поднялась на этаж. Женщина открыла дверь. Усталая, в домашнем халате, с влажными после душа волосами, она без особого удивления впустила Анну в квартиру. Анна говорила что-то про поверку, про обязательные показания, а сама лихорадочно соображала, что делать дальше. Девочка, та самая, в розовом, сидела на кухне на полу и рисовала цветными карандашами. Анна зашла на кухню, чтобы проверить трубы под раковиной, женщина пошла за ней. Они говорили о воде, о платежах. Анна тянула время, тянула, изо всех сил, из кожи вон лезла, чтобы не дать женщине выйти из квартиры, думая, что если та останется дома, то ничего не случится. Женщина отвлеклась на Анну, на ее дурацкие вопросы, и на секунду выпустила дочку из поля зрения. Девочке наскучило рисовать, она вскарабкалась на подоконник, чтобы посмотреть, что там во дворе делается. Облокотилась на москитную сетку. Анна увидела это краем глаза, дернулась, хотела закричать, но крик застрял где-то в горле, превратившись в сиплый, нечленораздельный хрип. Сетка, старая, проржавевшая по краям, не выдержала веса ребенка. Выпала вместе с рамой. Девочка, не успев даже понять, что произошло, просто исчезла из проема. Звук удара с улицы, приглушенный расстоянием, был коротким и сухим, как треск сломанной ветки. Анна выбежала из квартиры, не помня себя. Она слетела по лестнице, выскочила во двор и увидела то, что видеть было нельзя. Розовая курточка, косички, лужа крови на асфальте. Женщина, выбежавшая следом, уже стояла на коленях и выла, страшно, по-звериному. Анна посмотрела на нее. Над головой женщины дата «завтра» погасла в ту же секунду. Она погасла, когда тело ребенка коснулось земли. Женщина осталась жива. Если это можно было назвать жизнью. Анна поняла: своим состраданием, своей дурацкой попыткой спасти, она не отвела удар, она просто переадресовала его. Перенаправила на самое беззащитное, на того, кто был ближе. Она не спасла женщину. Она убила ее дочь.